Убийство в Кьянти - Камилла Тринкьери

– Всего лишь раз. Там было чисто, только большая кровать с дорогими простынями и кашемировым одеялом. Стол, два сломанных стула. Полагаю, сидеть им было некогда.

– Никаких личных вещей, кроме постельного белья?

– Полотенца в ванной, больше ничего. Я не обыскивал место, просто хотел взглянуть. Скажу тебе откровенно, одеяло так и просилось, чтобы его стащили. Это бы встряхнуло вороватого засранца, но потом я подумал, что он не мог позволить себе такое одеяло. Я бы украл его у той женщины, кем бы она ни была. Пускай она могла позволить себе хоть десять кашемировых одеял, но у женщин я не ворую. Я им дарю. – Он подмигнул Даниэлю и затянулся сигарой.

– Значит, вы никогда ее не видели?

– Нет. Извини.

– Вы возвращались в тот дом после того, как Джерарди уехал из города?

– Признаюсь, да. Я подумал, вдруг она будет принимать там и других мужчин. Хотел оставить свой номер телефона, но место было совершенно пусто. Я нашел сережку, застрявшую между половицами. Серебряную змейку с зелеными камешками вместо глаз.

У Даниэля екнуло сердце. Джерарди показывал Чинции именно такие серьги, которые собирался подарить своей возлюбленной.

– Вы ее случайно не сохранили?

– Согласно исламу, сновидения о змеях имеют множество разных толкований, в основном дурных. Я храню ее под подушкой, чтобы мне не снились змеи.

Сердце Даниэля колотилось с такой бешеной скоростью, что причиняло боль.

– Замечательно! Маршалу придется забрать ее.

– Только при условии, что он будет возвращать ее на ночь.

– Да, да, он поймет.

– Нет, он решит, что все мусульмане – суеверные идиоты. А мы не такие! Только я.

– Он так не решит. У итальянцев суеверий не меньше.

Арбен бросил сигару на бетон и растоптал ее.

– Мне нужно возвращаться. Мы открываемся через тридцать минут.

Даниэль поправил патронташ и фуражку, пытаясь успокоиться. Маршал будет гордиться его детективными навыками. Юноша поблагодарил Арбена и последовал за ним с парковки.

– Почему ты решил, что я могу что-то знать?

Они пробирались между машинами, застрявшими в пробке на главной улице.

– Как сказал синьор Альдо, вы были соперниками. Это означает, что вы следили за Джерарди, надеясь подловить его на ошибке. Вы поймали его на краже, поэтому я спросил себя, что еще вы могли заметить.

Арбен хлопнул его по спине.

– Хорошая мысль.

Даниэль вытер щеки ладонями, словно отирая пот. Это была новая уловка, которую он придумал, дабы скрыть свой чрезмерный румянец.

– Вы рассказали синьору Альдо о том, что происходило на ферме?

– Я в чужие любовные дела не вмешиваюсь. Это право, данное мужчине и женщине Аллахом.

Они пожали друг другу руки, когда вышли на площадь. Теперь у двух касс выстроилась длинная очередь. Десять евро за бокал с логотипом выставки Кьянти, декоративную салфетку и шесть дегустационных порций вина.

Уже почти подошло время обеда, когда Нико припарковал свой «Фиат 500» на приличном расстоянии от Греве. Выставка была в самом разгаре, и ему повезло найти место неподалеку от главной дороги. Он был не против прогулки, несмотря на палящее солнце и то, что Хвостик вырывался из-под незнакомого и нежеланного поводка. Он прокручивал в голове события сегодняшнего утра: что было сказано, а что нет.

Стремясь поскорее добраться до кафе на случай, если Гоголь появится там раньше, дабы избежать встречи с Нико, он пропустил утреннюю пробежку. Войдя в кафе с Хвостиком, он поздоровался с Джимми и Сандрой. Те махнули в ответ. Он огляделся. Несколько студентов с набитыми рюкзаками уплетали чамбеллу и корнетти. Гоголя не было видно. Зато Нелли сидела у распахнутых французских дверей с газетой и капучино. Первая удача за день – Нелли была другом Гоголя.

Нелли подняла глаза, когда Хвостик подбежал к ней. Она покорила его сердце, потирая его уши при каждой встрече. Пес запрыгнул ей на колени и лизнул подбородок. Нелли улыбнулась. Нико восхищался тем, как легко ей давались улыбки. В них было столько искренности.

– Я рада, что ты пришел пораньше, – призналась Нелли. – Значит, я могу передать это тебе лично. – Она протянула бумажный сверток. – Хвостик никогда не простит меня. – Она поцеловала пса в макушку. – Но, думаю, для него так будет лучше.

Нико сел рядом с ней и развернул сверток – красный ошейник с биркой, на которой были выгравированы имя и номер телефона Нико, а также поводок в тон.

– Надеюсь, ты не против, что они не новые. Моя собака была примерно такого же размера, как твоя.

– Как мило с твоей стороны. Спасибо, но разве ты не хочешь завести другую собаку?

– Нет. Слишком больно. – Как только слова слетели с ее губ, она с извиняющимся видом коснулась плеча Нико. – Знаю, это была всего лишь собака. Ее смерть не сравнима с…

– Пожалуйста, не извиняйся. – Нико сжал ее руку. – Боль есть боль, когда теряешь любимого.

– Спасибо. – Она посмотрела на него своим приветливым взглядом и с теплой улыбкой.

Нико почувствовал прилив эмоций, от которых через несколько секунд ему стало не по себе. Он убрал руку.

– Откуда у тебя мой номер телефона?

– Мне пришлось убедить Тильду, что он мне нужен только для жетона. – Несмотря на то что Нелли заметила дискомфорт Нико, она сохраняла улыбку, массируя ухо Хвостика отвергнутой рукой. Ее задело предположение Тильды, будто она охотится на Нико. Он был хорошим мужчиной – привлекательным и добрым, но она не искала отношений. Дружбы было бы достаточно.

– Она очень тебя оберегает, – сказала Нелли, едва не добавив: «властно».

– Тильда очень хорошо ко мне относится. Она, Энцо и Стелла – вся семья, что у меня осталась.

Нелли сменила тему:

– Сальваторе приблизился к разгадке того, кто убил Робби? Я знаю, вы с ним друзья.

– Даже если бы знал, не смог бы сказать. Но я рад, что ты спросила. Насколько хорошо ты знаешь Гоголя?

– Довольно хорошо. А что?

– Он сумасшедший? – Нико отрицал это перед Перилло, но вдруг он ошибался? – Гоголь склонен выдумывать?

– Я не врач, но мы дружим с тех пор, как я была ребенком. Он приходил к нам домой и давал мне уроки «Божественной комедии», которая меня нисколько не интересовала. Джорджио – его настоящее имя – потерял мать, когда ему было лет девять-десять. Отца он никогда не знал. Старожилы говорят, что до смерти матери он был вполне нормальным. Думаю, он просто не смог примириться с реальностью, в которой ее нет, и придумал свою собственную. Его мать уподобилась Беатриче – великой любви Данте, которая тоже умерла молодой. Цитируя