Признание в убийстве - Лия Миддлтон

– Почему ты дала ему свой напиток?

– Он сам попросил! После того как я пригласила его к себе домой, он спросил, может ли он взять «глоток Голландской смелости» – сделал из этого шутку!

– Ладно, – говорит Уайлд, идя на уступку. – Если ты не подсыпала флунитразепам в этот напиток, где он тогда?

– Где что?

– Наркотик. Сильное успокоительное, которое ты собиралась использовать, чтобы вырубить этого мужчину, чтобы его похитили. Ты говоришь, что не использовала его. – Она поднимает руку ладонью вверх. – Так где же он?

Эмилия закрывает глаза, мысленно возвращаясь к звуку шлепающих по дороге ног, чувство ужаса разливается в груди. Она отводит руку назад, выбрасывая маленький пакетик через изгородь.

– Я выбросила его.

– Ну, это было бы очень кстати, не так ли? – Уайлд подпирает рукой подбородок. – Если планировалось, что Харрис Китон уйдет с тобой и ты используешь этот наркотик дома, то зачем тогда ты брала его с собой?

– Я… Я взяла фотографию и порошок и положила их в свою сумку. Я просто не хотела оставлять их в своем доме.

– Или, что кажется более логичным, ты и не собиралась возвращаться домой? И планировалось, что ты подсунешь ему транквилизатор там. В конце концов, почему бы им быть уверенными в том, что тебе удастся затащить его домой? Очевидно, было бы намного проще сказать тебе идти на место – то место, где он, без сомнения, окажется – и подсыпать наркотик в его напиток?

– Но это не так. И я не давала ему наркотик. Они добрались до него другим способом.

– У мистера Китона в крови был обнаружен флунитразепам при вскрытии.

Комната погружается в молчание, звук диктофона кажется ей слишком громким, белый шум поднимается подобно приливу.

– У него – что?

– Каким-то образом за несколько часов до смерти Харрис Китон все-таки принял флунитразепам.

Мысли Эмилии несутся, глаза бегают по комнате в поисках объяснения.

– Должно быть, один из них был там все это время. Но мы бы не узнали – у нас нет представления, кто они.

– Или, быть может, если мы тут играем в догадки, ты отравила его напиток, притворилась, что тебе нужно в туалет, зная, что он наверняка пойдет за тобой до задней двери бара, где нет никаких камер. И там его подобрали люди, стоящие за Комнатой Исповеди. Такой был сюжет?

– Нет! Я же сказала вам: я собиралась отправиться с ним к себе домой, но передумала. Я не могла так поступить. И зачем мне делать это? Было рискованно уже просто светить своим лицом. Зачем мне травить его на людях? А если бы что-то пошло не так?

– Зачем ты вообще ввязалась во все это, если могла просто прийти в полицию?

– Да вы не понимаете! – орет Эмилия, окончательно потеряв терпение. – И никогда не поймете! Пока вас не утащат из собственного дома и не прикуют к стене в комнате в абсолютном неведении, выберетесь ли вы оттуда живым. Вы не понимаете, что это такое, получить свободу при условии повиновения!

– Эмилия, я всего лишь выполняю свою работу, – говорит Уайлд, поднимая ладони в знак фальшивой защиты. – Мне нужно поставить тебя перед фактом того, о чем гласят доказательства. А они указывают прямо на то, что ты мотивированно убила человека, который, по твоему мнению, виноват в смерти твоей сестры, а потом работала на мужчину и женщину из Комнаты Исповеди, чтобы убить еще одного мужчину.

– Но это неправда! Я не хотела убивать Райана. Меня заставили. И я понимаю, что это выглядит так, будто я сделала неправильный выбор. С Райаном и с Харрисом. Но я не считаю, что ошиблась. Мне теперь всю жизнь с этим жить… Но я пыталась. Правда пыталась спасти их.

Эмилия прекращает говорить, не в силах вымолвить еще хоть слово. Внезапно все сдерживаемые злость, замешательство, разочарование от того, что ей не поверили, уступают место захлестывающему чувству вины. Она могла сделать больше. Она должна была сделать больше.

Она роняет голову в ладони и рыдает. Неконтролируемо, всхлипывая до самой глубины души, до самого темного места, где сожаление, позор и ненависть скрывают свои лица. Но теперь они там, их уродство ярко освещено. Они больше не скрываются.

20 ноября, 13:00

– Ладно, Эмилия, проходи. Здесь ты будешь находиться под задержанием до вынесения приговора.

Эмилия поднимает голову, моргает от яркого белого света. Брэннан указывает на нее, но она так измождена после многочасового допроса, что ей требуется время, чтобы осознать, чего от нее хотят. Дыхание перехватывает, и земля перестает вращаться, как только Эмилия концентрируется на том, что находится прямо перед ней.

Тюрьма. Шесть на шесть футов. Выкрашенные белым бетонные стены, пожелтевшие от старости. Камера свисает в углу. Толстая железная дверь.

– Я… – Она поворачивается, чтобы взглянуть на Брэннана. Но он смотрит на нее из-под нахмуренных бровей, указывая глазами на дежурного офицера, стоящего с другой стороны от Эмилии с ключами в руках. – Разве я обязана идти туда?

Брэннан передергивает плечами, его лицо выглядит измученным.

– Учитывая, через что ты прошла, определенно…

– Нам придется держать их по отдельности, – говорит дежурный офицер. – Поэтому она отправится в камеру – приказ Уайлд.

– Может быть, мне следует поговорить с сержантом…

– Ты можешь, но она занята еще чьим-то размещением.

Дежурный офицер кладет руку на плечо Эмилии.

– Если ты сейчас зайдешь, мы сможем поговорить с сержантом. Давай же – все обойдется. Тебе ведь не впервой бывать в таких делах.

Эмилия кивает, не в силах ни согласиться, ни оспорить эти слова. Все, о чем она может думать, – о маленькой тюремной клетке всего лишь в футе от нее. Неохотно шаркая, она заходит и снимает обувь. Оказавшись внутри, Эмилия тут же направляется к кровати и садится, развернувшись лицом к двери. Она подтягивает колени к груди и крепко-накрепко их прижимает, положив подбородок сверху. Она дышит рывками, выпуская воздух сквозь зубы с тихим присвистом.

Дежурный офицер тянет дверь, и она захлопывается с грохотом. Раздается щелчок замка.

Эмилия хнычет. Стены так близко. Она не может оторвать взгляд от камеры с ее сияющим красным индикатором. Она вздрагивает, невольно вспомнив камеру из Комнаты Исповеди, это презрительное око, лицезревшее все ее деяния, записывавшее весь позор. Приливает жар, кожа покрывается каплями пота на груди под топом, ткань прилипает к телу. Она вжимается лицом в колени, крепко зажмурившись.

Ее ладони взлетают к голове, она сжимает кулаки и сдавливает свои виски.

Ей просто необходимо успокоиться. Это не Комната Исповеди. Она не в капкане.