Признание в убийстве - Лия Миддлтон

Громкий выстрел раздается откуда-то снаружи.

Оружие.

Нет, это было не оружие. Наверное, просто дверью хлопнули. Она в безоп…

Нет. Нет, она не в безопасности. Ей нужно выбраться! Они хотят напасть на нее…

Она спрыгивает с кровати, падает на колени, прежде чем рвануть вперед, изо всех сил влететь в дверь и начать молотить кулаками по беспощадному металлу.

– Выпустите меня! – орет она.

Стены сближаются и сдавливают ее.

– Прошу! Выпустите меня! Вы не можете бросить меня здесь! Прошу!

Добро пожаловать в Комнату Исповеди.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!

Перед глазами мелькают черные точки, голова кружится, ноги ослабевают, и она теряет равновесие. И вдруг пол летит навстречу, резкий удар, боль и темнота.

– Эмилия, – зовет голос, прорываясь сквозь плотный туман. – Эмилия, ты можешь, пожалуйста, сесть? Ты меня слышишь?

Она пытается распахнуть глаза, но они налились такой тяжестью, как будто она уже никогда не сможет их снова открыть. Ее лицо кривится само собой: опущенные брови, сморщенный нос, вздрагивающий рот. Луч ослепляющего света прорывается сквозь крохотную щель между ее ресниц, и она жмурится. Но вот она начинает стремительно моргать и наконец видит серый потолок и три лица, наклонившихся над ней.

Брэннан, дежурный офицер и новое лицо. Эмилия прищуривается, пытаясь сфокусироваться на третьем человеке. Черты становятся четче.

– Дженни, – глаза Эмилии наполняются слезами. Ее лучшая подруга здесь. Но вздох облегчения сменяется уколом совести. Что она теперь о ней подумает?

– Ради всего святого, Эми, – запыхавшимся голосом отвечает она, морщинки на лице выдают беспокойство. – Ты ужасно меня напугала. – Она подсовывает ладонь под плечи Эмилии.

– А ну-ка, поднимайся.

Эмилия напрягается, частично перенеся вес на Дженни и на второго дежурного офицера, чье лицо также омрачено тревогой. Наверное, переживал, что все свалят на него.

– Как самочувствие? – спрашивает Брэннан, как только Эмилия садится. Спина ноет.

Она кивает.

– Меня немного трясет. Я ударилась головой?

– Нет, – поспешно отвечает дежурный офицер. – Ты выставила руку… Основной удар пришелся в плечо.

Эмилия кивает, оборачивается к Дженни:

– Не запирайте меня в этом помещении. Умоляю.

– Мы не собираемся запирать тебя там, Эмилия. – Она косится на офицера и на оживленный отдел задержания.

– И если кто-то считает, что я так говорю, потому что ты моя подруга, – нарочито громко произносит она, – пусть подумает еще раз. Это распоряжение Холдена.

– Я всего лишь следовал указаниям, – тихим шепотом оправдывается офицер.

– Понимаю, – отвечает Дженни. – Вы можете вернуться к своим обязанностям.

Офицер кивает и бросает взгляд на Эмилию, прежде чем уйти. Вернее, на ее ноги.

– Вы тоже можете идти, – приказывает Дженни Брэннану. – Уверена, вам есть что делать.

– Благодарю, – отвечает он. Он кивает в ответ, затем машет Эмилии, и на его лице читается странная смесь сочувствия и раздражения. Дженни следит, как он уходит, все еще придерживая спину Эмилии своей крепкой и сильной рукой.

– Киран безостановочно слал мне сообщения, – шепчет она. – Он так боится за тебя.

– Я ненавижу себя за то, как с ним обошлась. И с тобой… Мне так стыдно.

– Ни слова больше, – отвечает Дженни.

– Прости. Я не хочу, чтобы по моей вине ты влипла в неприятности…

– Я на это и не намекала, дурашка! – печально улыбается она. – Тебе не за что себя винить. Я без понятия, что произошло, но уверена, что ты – один из самых лучших людей на свете.

Эмилия вздыхает. А вот она не может так о себе сказать. Она вообще уже ни в чем не уверена. Она даже не знает, кто такая после всего этого.

Дженни встает, поправляет складки брюк, собравшиеся на коленях. Она протягивает руку, и Эмилия хватается, с тихим стоном поднимаясь на ноги.

– Когда ты последний раз спала?

– В среду. Вчера я не ложилась…

– Тогда, пожалуй, тебе стоит набраться сил. Мы разбудим тебя, если вызовут на новый допрос. И мы не будем запирать дверь, честное слово. Но мне придется посадить парня из охраны смотреть снаружи. Я знаю, ты не натворишь глупостей, но…

– Что ты, я понимаю. Это твоя работа. Спасибо, Дженни.

Эмилия возвращается в камеру. Плоский тонкий матрас поверх дрожащего железного каркаса – не самое привлекательное местечко для сна. Она лишь надеется, что, едва ляжет, переутомление тут же победит. И она повернется лицом к двери.

Дженни дарит ей свою теплую, как полуденное солнце, улыбку и быстро покидает комнату.

– Грант, – раздается ее звонкий голос так четко, будто она стоит прямо рядом с ней. – Ты можешь прийти и встать на дежурство у восьмой камеры?

Эмилия делает три медленных шага в сторону кровати. Она такая низкая, что достает только до середины ее голени. Она сворачивается на ней, зажмурившись, когда весь вес приходится на плечо. Затем быстро переворачивается, чтобы не смотреть на стену, так сильно напоминающую заточение в Комнате Исповеди. Выгоревшая белая краска подогревает бурлящие пузырьки тревоги в ее груди. Но как только она устраивается на правом боку, перед глазами оказывается широко распахнутая дверь и офицер полиции Грант, сидящий на стуле всего в нескольких футах от нее с чашечкой чая, зажатой между пальцев.

Он ловит ее взгляд и приподнимает чашку:

– Хочешь?

Она качает головой, волосы шуршат по матрасу.

– Нет, спасибо.

– Скажи, если передумаешь.

– Спасибо, – шепчет она, ее голос дрожит от этой капельки нежности.

Она хочет закрыть глаза, уснуть, но страх сковывает ее веки. Сознание постоянно проверяет, где она находится, кто рядом с ней, открыта ли дверь. До тех пор, пока измученный организм не сдается под натиском разбитого усталостью тела, а веки, потяжелев, наконец не опускаются.

Но даже во сне ужасы не покидают ее.

Ей снится Комната Исповеди.

Теплая чашечка греет руки, пальцы обхватывают потертый фарфор.

– Обалденно, – говорит Эмилия, делая еще один глоточек. – Спасибо.

– Чем я всегда могу помочь, так это чашечкой офигительного чая, – отвечает Грант, наклонив подбородок и глядя на нее из-под бровей.

Она улыбается, его тепло согревает ее до глубины души. Наконец-то Эмилия ощущает себя более-менее нормально. Хотя понятие «нормальности» сейчас весьма относительное. Самое главное, что она не чувствует ужас, нервная система не реагирует на каждый звук, каждый подозрительный запах, каждое ощущение не кажется чуждым и несущим угрозу. Это значит, что она проспала достаточно времени, прерываясь на три новых допроса на протяжении вечера и ночью. Одни и те же вопросы задавались в разной формулировке: ей по каплям, произнося их в подходящие моменты, давали новые детали истории, полученные откуда-то еще. Это значит, что с каждым новым ударом часов она приближается к окончанию двадцатичетырехчасового