Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

– Следователь Таратин. Скажите ей, что я буду ждать ее здесь вечером.

– Хорошо. А, если позволите, по какому вопросу? Она ведь наверняка спросит…

– Скажите ей, что это касается ее бывшего жениха.

* * *

В течение дня Таратин успел съездить в Институт переливания крови, где узнал имя и адрес научного руководителя Спиридона Андреева. Его звали Николай Францевич Вернер. Гостеприимства профессора Пулавского хватило на один раз, но не на два. Он дал Жене сведения о Вернере, но говорил о нем с еще меньшей охотой, чем об Анчевской. Однако специфический привкус у этой уклончивости был другой. Анчевскую профессор пытался защитить, а вот воспоминания о Вернере были ему неприятны. Кажется, ему не нравился этот человек. Чувствуя смутно некую загадку, Таратин попытался слегка раскачать Пулавского и попросил его немного рассказать об этом профессоре Вернере. Однако профессор вместо того чтобы поливать Вернера грязью или хотя бы намеками говорить о неких его недостатках, неожиданно совершенно закрылся и стал намекать на то, что у него очень много неотложных дел.

Таратин отметил это, но не стал давить. Была еще только середина дня, и Женя подумал, что мог бы сегодня же полностью перекрыть свой вчерашний прокол, пообщавшись с Вернером. Однако он вспомнил, каким пшиком закончилась его утренняя попытка без предупреждения нагрянуть к Анчевской, и решил договориться о встрече по телефону, который дал ему Пулавский.

Дойдя до ближайшего отделения милиции, Таратин связался с записанным номером. Сквозь треск до него донесся негромкий, спокойный и уверенный голос:

– Вернер у аппарата.

– Николай Францевич? Вас беспокоит младший лейтенант Таратин из МУРа.

Женя намеренно сделал паузу, но ответом на эту паузу было прежнее спокойствие:

– Слушаю вас.

– Я хочу спросить вас о Спиридоне Андрееве.

Таратин вновь взял паузу – ему была интересна первая реакция Вернера. Некоторое время ответа не было, но когда профессор заговорил, тон его не изменился, хотя голос будто бы стал тише. Впрочем, возможно, что дело было в связи.

– Полагаю, это не телефонный разговор.

– Я тоже так полагаю, профессор. Вы будете дома в ближайшие несколько часов?

– Боюсь, нет. У меня встреча, и я не знаю, когда освобожусь.

– А эту встречу никак нельзя отложить?

Таратина начинало изрядно раздражать то, что от него отмахивались, как от назойливой мухи, он к такому не привык.

– Боюсь, что нет. Человек, с которым я должен встретиться, очень занятой. И он очень не любит, когда что-то заставляет его менять расписание.

– Вы понимаете, что я могу вызвать вас повесткой?

– Но она ведь будет на завтрашнюю дату?

Женя даже на пару секунд отнял трубку от лица и бросил на нее взгляд, будто смотрел на самого Вернера.

– Ладно. В какое время вам удобно?

Таратин ожидал, что даже через медные провода и треск эфира услышит самодовольство в голосе Вернера, но тон профессора все еще оставался совершенно ровным:

– Завтра в любое время дня. После девяти утра, если позволите.

– Понял вас. До встречи.

Таратин повесил трубку, не став слушать прощание профессора. За последнее время он привык к тому, что его побаивались, и у Вернера были основания хотя бы для беспокойства – история с Андреевым была очень неприятной, но казалось, что профессору было на это полностью плевать. Женя вдруг понял, что ему нравилось то, что его побаивались, – это помогало в работе. И было приятно.

Остаток дня он провел бесполезно. Потравил байки и погонял чаи с милиционерами из того отделения, из которого звонил. Помог им по мелочи – за ухо привели малолетнего карманника. Одно слово «МУР» довело пацана до слез, и он сдал не только себя, но и всех, кого знал.

После этого Таратин гулял по городу, крутясь рядом с Институтом мозга. Это не имело особенного смысла – он даже не знал, как выглядела Анчевская. К вечеру подул довольно противный ветерок, поэтому к пяти часам Женя изрядно замерз. Он вернулся в Институт и завязал разговор с давешним вахтером. Тот оказался нормальным дядькой, просто Таратин с утра свалился на него слишком уж внезапно. Его звали Филипп Егорыч. Он был бы не против, чтобы его называли просто Егорычем, но образованная интеллигенция величала его по имени-отчеству и обращалась на «вы», что его почему-то раздражало. Женя понимающе кивал. В один момент Егорыч пихнул его в плечо и мотнул головой:

– А, смотри, вон твоя Мария Станиславовна идет.

Таратин повернул голову и увидел женщину постарше его, черноволосую, с бледным, но чистым лицом и красивыми светлыми глазами, которым, как ни странно, шли очки. Женщина была одета в легкое пальто, которое было ей очень к лицу. Само это лицо было серьезным и усталым, но что-то подсказывало Евгению, что Анчевской нравилось улыбаться.

Он встал напротив нее, заложив одну руку в карман. Она остановилась в десяти шагах от него и бросила на него оценивающий взгляд. Жене почему-то стало от этого неловко, но он, конечно, не стал этого показывать.

– Вы, наверное, тот милиционер, о котором меня предупреждали?

– Младший лейтенант Таратин.

– Спиридон Андреев не был моим женихом.

– А почему вы решили, что я хочу поговорить о нем?

– А о ком еще?

– Что, у вас больше не было женихов?

Анчевская хмыкнула и вздернула нос, но Таратину не показалось – в ее глазах что-то вспыхнуло. Огонек интереса. Она прошла мимо Жени и, бросив на ходу: «до свидания, Филипп Егорович», шагнула в вечер. Таратин поспешил следом и быстро поравнялся с Анчевской.

Она посмотрела на него и заговорила:

– Андреев был единственным из моих мужчин, из-за кого мной может интересоваться милиция. И – повторяю – он не был моим женихом.

– Но он был вашим… мужчиной.

Произнося это слово, Женя вдруг понял, что с ним что-то не так. Анчевская не сказала «ухажер», «партнер» или «любовник», не сказала и отстраненное «друг», «товарищ» или «знакомый». Вроде бы отдаляя Андреева от себя, она тут же признавала его близость.

– Мы были молоды, и некоторое время мне казалось, что мы с ним похожи. Все это, конечно, было до того, как я узнала, что он убивает людей.

– А вы уверены, что это был он?

Анчевская резко остановилась:

– Не поняла…

– Вы знали его и, думаю, испытывали к нему чувства. Вы уверены в том, что он был убийцей?

– Я уверена в том, что он признался в убийствах, а также в том, что у него нашли вещи погибших женщин.

– А вам