Что скрывает прилив? - Мария Орунья

– Я думаю, она была влюблена в мою сестру.

Валентина замерла. Уже второй человек упоминал, что Маргарита была влюблена в Юдит. На это же намекал вчера вечером Марко Фьоре, когда у него брали показания на Ла-Магдалене. С другой стороны, почему они до сих пор не предположили версию о самоубийстве? Это ведь и в самом деле возможно, но… зачем бы Маргарита выбрала такой ужасный способ умереть, да еще в присутствии десятков чужих людей? Особенно теперь, когда она могла упрочить свое положение в теннисном клубе и освободилась от постоянных унижений со стороны Юдит Помбо? Лейтенанту эта версия казалась маловероятной, но она все же мысленно отметила ее, чтобы задать пару вопросов судмедэкспертам.

– Мы не рассматривали версию самоубийства, но пока и не отвергаем. Хотя она представляется маловероятной.

Мелания повернулась, солнце обрисовывало контур фигуры, женщина казалась вырезанной из картона.

– Маловероятной? Почему?

– Потому что ей не было необходимости лишать себя жизни таким способом, да еще с подобной театральностью. Самоубийцы обычно предпочитают одиночество.

– Понимаю. – Мелания медленно кивнула, соглашаясь с доводами Валентины. – Просто это все так… так странно. Я в последний раз видела Маргариту всего за несколько часов до того, как Юдит вернулась из Лондона. Бедняжка… Всегда такая добросовестная, такая старательная! – Мелания на миг замерла. – О боже! У нее же кошка! Кто-то должен сходить к ней домой, покормить беднягу.

– Не беспокойтесь, сегодня приезжает ее брат из Бургоса. Но вы сказали, что видели Маргариту в день, когда умерла Юдит?

Мелания судорожно вздохнула, подавляя подступившие рыдания. Валентина по собственному опыту знала, что моменты внезапной безмятежности еще долго будут перемежаться приступами боли.

– Да, она сюда заезжала около полудня, забрать какую-то папку.

– Это касалось дел фирмы или клуба?

– Думаю, клуба, но точно сказать не могу. Знаю только, что Маргарита поднималась в спальню Юдит за этой папкой. Насколько я понимаю, это сестра ей поручила.

– И такое было в порядке вещей? Я о том, что Маргарита знала, куда идти, и вот так запросто направилась в ее комнату… Кстати, она одна туда ходила?

– Но ведь Маргарита много раз бывала в этом доме – правда, обычно при Юдит, а то, что сестра посылала ее со всякими поручениями в разные места, это в порядке вещей. Я в тот момент работала, и мне, если честно, не хотелось прерываться и идти с Маргаритой. Кстати, она кое-что сказала, когда уходила, и мне это показалось немного странным.

– Что именно?

Валентина и Ривейро напряженно ждали.

– Что клуб наконец-то избавится от преступников.

– И вы не уточнили, что она имеет в виду?

– Я не придала значения ее словам, по правде говоря. Все мысли были о картине, которую я реставрировала, так я что решила, что речь, наверное, о мальчишках, которые месяц назад разрисовали корты граффити. Она ушла очень довольная… Это все, что я могу сказать.

Ривейро, нахмурившись, спросил:

– И вы об этом не рассказали нашим коллегам, которые были тут вчера?

– О… – Мелания совсем поникла, будто маленькая девочка, которая получила плохую отметку и ждет, что родители ее отругают. – Я… Просто никто не спрашивал меня о Маргарите.

Валентина подошла к Мелании, коснулась ее руки, давая понять, что ничего страшного не произошло. Даже не глядя на сержанта, лейтенант знала, что он в эту секунду тоже подумал о Сабаделе и его методах работы. Но это сейчас было вторично. Важнее всего выяснить, что содержится в той папке, которую забрала Маргарита. Действительно ли Юдит поручила секретарю забрать ее? Тогда она должна была связаться с Маргаритой из Лондона, а значит, нужно проверить звонки и сообщения. Но самое главное – где теперь эти документы?

Оливер Гордон лежал на койке в одной из палат больницы Маркес-де-Вальдесилья в Сантандере. Кроме большой голубой перегородки и стула такого же морского оттенка, все вокруг было белое. Пол, постель, потолок, стены. “Что я, умер и попал на небеса, в гребаные белые облачка?” – подумал англичанин и ухмыльнулся. Конечно, а что еще могло с ним произойти? Может, вообще во всем, что с ним происходит, виноват он сам и его дурацкие решения. Бросить все в Лондоне и устроить экстравагантную гостиницу на побережье Кантабрии, влюбиться в лейтенанта гражданской гвардии, потерять ребенка, которого он уже представлял себе в фантазиях. Потерять ее. Как это все случилось так быстро? Иногда обманчиво кажется, что жизнь вошла в колею и ничего уже не меняется. А потом вдруг все начинает вертеться без всякого порядка, разнося в клочья все вокруг.

Он тосковал по Валентине. По ее раздражающей манере все раскладывать по местам, по ее строгому моральному кодексу, даже по ее болезненной пунктуальности. Ему хотелось смотреть, как она балует Дюну, как в нарушение всех своих правил разрешает ей залезать на диван, когда думает, что Оливер не видит. Он вспоминал долгие разговоры у камина и за бокалом вина на террасе коттеджа, когда они держались за руки и как загипнотизированные смотрели на игру переменчивых волн. И ее объятия, в которых становится неважно, в каком месте мира находишься, лишь бы ощущать это пламя.

Почему-то Оливеру вспомнились старые стихи шотландского поэта Роберта Бёрнса, которого он изучал в университете: “Радость мне стала давно чужестранной”. Действительно, он сейчас в чужой стране, один, в больнице, даже некому потревожиться о его здоровье. Довольно безрадостно. Тут на голубой панели, вмонтированной в изголовье, что-то громко запищало, и Оливер чуть не подскочил от неожиданности – он даже не заметил, что в палате есть телефон.

Он потянулся к трубке, и в животе с левой стороны тут же кольнуло. Оливер не понимал, почему шрам после операции у него там, а не справа, где, как он полагал, у человека аппендикс. Но разрез почему-то делали с другой стороны живота. В детстве он слышал, что перед приступом аппендицита появляется колющая боль в правой части живота, но там он как раз не чувствовал особого дискомфорта, зато несколько недель мучился страшными болями в желудке, но приписал их стрессу и нервному истощению.

Еще Оливер удивился, что едва его привезли на “скорой”, как доктор по имени Луис, высокий, с темными, почти черными кудрями, в считаные секунды поставил точный диагноз. Пальпировав живот, который уже терял эластичность и становился твердым как камень, доктор распорядился, чтобы его везли в хирургию, – правда, там Оливеру пришлось подождать своей очереди под наблюдением медсестры, потому что некоторым из пострадавших в автобусной аварии требовались более срочные и серьезные операции.

Теперь вся эта драма, суета и сомнения остались в прошлом, и в настоящий момент единственная задача Оливера состояла в том, чтобы ответить на этот неожиданный звонок. Стиснув зубы, он превозмог боль и кое-как дотянулся до трубки.

– Алло?

– Oliver? Oh, for god’s sake! Are you okay?[28]

Оливер узнал голос отца. В палате сразу стало по-домашнему уютно. Они продолжили разговор по-английски.

– Папа! Как ты узнал, что я тут?

– Клара сообщила мне еще вчера вечером, но позвонить получилось только сейчас. Сначала говорили, что ты под наблюдением, а сегодня рано утром сказали, что тебя уже прооперировали.

– Ясно… Ты не волнуйся, папа. Ничего страшного, обычный аппендицит. Через пару дней выпишут домой.

– Точно? А то я собирался приехать.

– Нет-нет, даже не