Лето в Российской империи - Женя Гравис

– Страшно. Жуткой смертью умер.

– Господи боже…

– Он днем в город ушел, а час назад его в подвале брошенного дома обнаружили. Руки связаны, ноги связаны, пытали его жутко.

– Череп-Овецкая?

– А кто ж еще?

Пухорыльцев сглотнул, кадык отчаянно задергался.

– Но… Но… Он же крепкий, он же выдержал, он же, наверное, ничего не сказал?

– Кляп валялся у его ног, а в сердце кинжал был. Значит, не под пытками умер, убили его, когда рассказал все.

Лицо Пухорыльцева помертвело. Мрак комнаты стал еще плотнее. Я покачал головой и продолжил говорить:

– Если бы ты знал, как в том подвале жутко было. Клещи всюду, ножи, а рядом пилы, молоты. Страшно, очень страшно там было.

Пухорыльцев издал тихое подвывание. Я посмотрел ему прямо в глаза:

– Аидка, она ж психопатка кровавая. У нее ж в голове и раньше кукушечка отсутствовала, а как венец украли, она и вовсе обезумела. Если уж она добряка Караулова так прикончила, страшно думать, что она с заказчиком похищения сотворит.

Пухорыльцев вцепился в подлокотники. Я покачал головой:

– Господи, как же мне этого преступника-то жалко. И не смотри на меня так, Петр Калистратович. Что ж, если я сыщик, то я преступников жалеть не могу? Милейший, да они мне как братья родные. Сыщик без преступника существовать не может. Я ж только благодаря им работу имею, они меня, считай, кормят и в обществе почет дают да уважение. И потом… – Я подался вперед. – Они же тоже люди, на них же закон распространяется, как сыщик я их защищать обязан. И более того, лишь я один от Аиды защитить заказчика и могу.

– Честно? – тихонько спросил Пухорыльцев.

– Честно-честно, – произнес я и взял его руки в свои.

– Я же не хотел… – На глаза Пухорыльцева навернулись слезы.

– Я верю.

– Я же не думал…

– Я знаю.

– Я же всего лишь хотел, чтоб меня в должности восстановили. Караулов должен был венец украсть, а я бы его вернул триумфально в ходе расследования частного.

Плечи Пухорыльцева затряслись, он начал плакать. Я мягко похлопал его по плечу, налил воды из графина и дал выпить. Пухорыльцев благодарно посмотрел на меня и доверительно прошептал:

– Я Караулову три тысячи отдал и обещал его в заместители снова взять. А он и рад служить – так зол был на вас за свое понижение. Я ж не знал, что так все выйдет… Простите меня, богом прошу.

– Все хорошо будет, – успокоил я бывшего начальника сыска. – Суд раскаяние ваше как обстоятельство примет смягчающее. Вы только скажите мне, Петр Калистратович, венец-то где?

– А нету его больше! – Пухорыльцев зарыдал вновь.

Я вскочил на ноги:

– Как нету? Что значит нету?

– Караулов, мерзавец, погубил все! – выкрикнул Пухорыльцев, роняя слезы на шитых серебром драконов.

– В смысле, погубил?

– Я в саду музейном ждал, как договаривались, он выносит, я принимаю. И тут шум, треск. Караулов, стервец, с карниза навернулся и венец в море выронил.

– Как выронил?

– Руками. Венец же в мешке был, а Караулов, скот, за кусты хвататься начал. И выронил мешок! В море!

Я обхватил голову руками. Пухорыльцев продолжил рыдать.

Свеча на столе погасла, и комнату охватила тьма, черная, как море, сомкнувшееся над боспорской короной.

Решение было одно. Той же ночью я запер Пухорыльцева в камере, а сам поднял на ноги всех сыщиков, агентов и городовых.

Город спал. В окнах губернаторской резиденции давно погасли огни, улицы тонули во мраке, и лишь в порту продолжали гореть фонари.

Мы двинулись туда. Я начал облаву и приказал задерживать всех, кто покажется подозрительным. Шпана, пьяные матросы и грузчики, бродяги, нищие, темные личности, я приказал брать всех, кого удастся поймать. К утру мне требовалось как можно больше людей.

Когда в небе затеплился рассвет, во дворе сыскного отделения стояло девяносто три человека. Я велел построить их в две шеренги.

– Кто умеет хорошо плавать – шаг вперед, – скомандовал я.

Вышло человек сорок. Я кивнул на оставшихся:

– Этих в камеры до установления личности. Что до остальных, то у меня к вам есть дело. Выгодное.

Я пересчитал людей. Сорок три человека. Уже успевшие протрезветь матросы, бродяги, завсегдатаи притонов и даже пара прилично одетых студентов, которых мы поймали за написанием революционных лозунгов на стене одного из пакгаузов.

– Сейчас вас покормят, еда в трактире уже заказана, – произнес я.

– А может быть, еще водочки дадите, похмелиться? – осведомился рыжий матрос с на редкость наглым лицом.

– Водочку заслужить надо, пока для вас только водичка имеется. В камерах. Проводить? Нет? Ну и отлично. Итак, когда подкрепитесь, пойдем на берег. Нам требуется найти в заливе мешок. Кто достанет – тому триста рублей. Кто попробует утаить – десять лет каторги. Кто попытается уплыть с находкой – в того будут стрелять с полицейских лодок.

Кто-то побледнел. Люди начали растерянно переглядываться. Я поднял руку, останавливая говор в шеренге.

– Любой желающий может вернуться в камеру, дело добровольное. Но, если мешок найдете, каждый еще от меня лично три рубля получит и водки полуштоф. Дело?

Настроение толпы тут же изменилось. Желающих уйти со двора не было.

Пока люди ждали еду, я прошел к камерам и, открыв глазок, посмотрел на сидящего в одиночке Караулова.

В темноте блеснули глаза – капитан не спал.

– Слышал, что во дворе? Пойдем сейчас венец доставать. Пловцы нужны.

Караулов ответил длинным ругательством. Я покачал головой:

– Я ж тебя не зря с заместителей снял. Хороший сыщик такого бы никогда не натворил.

Капитан зло посмотрел на меня. Я оперся на дверь.

– Караулов, сокол ты мой новомальтийский, тебя десяток лет светит из-за дурости собственной. Не обо мне думай, о себе.

– Вам-то что? – почти прошипел он.

– В смысле, что? Мне венец нужен. Один раз ты его достал, что ж, не повторишь, что ли? – Я посерьезнел и посмотрел на него. – Достанешь, суд учтет. Не достанешь – не убудет.

Он так и не ответил. Я постоял немного у двери и ушел. Спустя полчаса, когда люди во дворе поели и начали строиться в колонну, я вместе с Потоцким вновь вернулся к камере.

– Ну? – коротко спросил я.

– Отпирайте.

Мы открыли дверь.

– Зачем? – Он вновь посмотрел на меня.

– Каторга людей портит. Если возможность есть, лучше там поменьше бывать.

Скала уходила в море отвесно, и вода под ней казалась черной даже в утреннем свете. Где-то там, на глубине, должен был лежать венец Боспорского царства.

Неподалеку от скалы был