Смерть призрака - Марджери Аллингем

– Почему вы не избавитесь от нее? – не без оснований поинтересовался Кэмпион.

– Навсегда?

– Да. Прогоните ее немедленно. Должно быть, очень утомительно жить с дамой, которой присущи… э-э-э… такие убеждения.

– О нет, я не могу. – На мгновение Белль вновь стала собой, выглянув из-под чепчика. – Она постарела, бедняжка моя. Такая у нее жизнь. Джонни внушил ей ложное представление о себе, и с тех пор она старается соответствовать ему, хоть и заблуждается на свой счет. Перед смертью он сказал: «Белль, дорогая, присмотри за этой нечастной бестолковой Беатриче. Когда-то она была так хороша». Нет, я не должна прогонять ее, но я рада, что она вышла из комнаты. А теперь, Альберт, скажите им, что я в полном порядке, подгоните свою машину, и мы поедем на Бонд-стрит и заберем холсты. Джонни не стал бы колебаться ни минуты.

– Нет, Белль, это невозможно. – Мистер Кэмпион смутился. – Послушайте, оставьте это адвокатам, а вам не мешает поспать. Иначе, сами понимаете, вы… погибнете.

– Ерунда! – фыркнула миссис Лафкадио. – Если бы Джонни был здесь, мы забрали бы картины, продали бы их, за сколько смогли, уехали бы на Капри и не вернулись, пока не потратили все деньги. Я лежала бы на солнышке и слушала, как он рассказывает свои истории, бессовестно приукрашивая их.

Она помолчала минуту-другую, а затем рассмеялась:

– Второе детство, дорогой мой. Я, конечно же, понимаю, что все изменилось и я совсем уже старая, но я забываю об этом, когда злюсь. Итак, Альберт, посоветуйте, что мне делать?

Белль откинулась на подушки, и румянец постепенно исчез с ее щек, так что лицо стало бледным и измученным.

– Я не могу оставить все на усмотрение адвокатов, – жалобно проговорила она далее, – потому что они говорят не вмешиваться. Понимаете, все так запуталось… Джонни не особенно беспокоился о юридической стороне дела, потому как думал, что мне придется иметь дело со стариком Салмоном, который был очень мил, а теперь юристы изучили документы и пришли к выводу, что мы с Максом оба несем равные обязательства. Он не может ничего сделать без меня, а я не могу ничего сделать без него. Как же это раздражает!

– Вы все еще очень сердитесь на Макса?

Миссис Лафкадио ответила не сразу – ее губы задумчиво шевелились, а глаза снова потемнели.

– Да, сержусь! – наконец воскликнула она. – Несомненно. Очень-очень сильно!

– И что вы намерены предпринять?

– Честно говоря, не знаю. Даже не представляю себе. Если он вывезет картины из страны, мне придется возбудить против него дело, как я полагаю, а это будет тянуться целую вечность и создаст массу хлопот.

– Значит, вы хотите, чтобы ничего не менялось? – спросил Кэмпион. – То есть вы беспокоитесь лишь о том, чтобы картины остались в Англии и выставлялись каждый год, как того хотел Лафкадио?

– Да, – решительно кивнула Белль. – Альберт, дорогой мой, проследите за этим. Поговорите с Максом. Убедите его сделать так, как я прошу. Я больше не хочу видеть его омерзительную физиономию, но я даю вам полномочия действовать от моего имени. Проследите, пожалуйста. Линда мне не помощница в этом. Она советует дать ему полную свободу действий.

В свете всего происходящего подобное поручение было весьма затруднительным, и мистер Кэмпион не мог этого не признать.

Среди великодушных людей широко распространено оптимистическое убеждение в том, что любому человеку достаточно хотя бы вскользь соприкоснуться с чужой бедой или опасностью, чтобы взвалить ее на свои плечи не только без колебаний, но и с радостью. Конечно, факт остается фактом, а именно: люди, которые говорят себе: «Этому человеку грозит вполне реальная опасность, но пусть лучше она обрушится на меня, а не на этого беспомощного горемыку», условно делятся на три группы.

Во-первых, родственники – удивительно, как кровные узы, над которыми мы так часто потешаемся, влияют на наши решения, – движимые чем-то средним между привязанностью и долгом, совершают невероятные подвиги самопожертвования.

Во-вторых, есть заблуждающиеся люди, – наполовину герои, наполовину доброхоты, сующие нос в чужие дела, которые бросаются в опасность так, словно это эликсир жизни.

И наконец, в-третьих, есть небольшая группа смертных, которыми движет отчасти жалость, отчасти – безоглядный ужас перед трагедией, разворачивающейся на их глазах, и которые действуют главным образом из желания довести дело до конца и закончить спектакль любой ценой.

Мистер Кэмпион принадлежал к последней категории.

– Хорошо, – медленно произнес он. – Хорошо. Я обо всем позабочусь.

– О дорогой мой! Я так благодарна вам. Значит, теперь я смогу спокойно лечь спать, зная, что все будет в порядке и картины останутся здесь, в Англии?

Кэмпион кивнул. Приняв решение, он почувствовал, что стал относиться к этому делу намного проще.

– Отдыхайте. – Он поднялся на ноги. – Я все улажу. Это может занять день или два, но вы не волнуйтесь.

– Конечно не буду.

Белль очень устала, но в ее глазах все еще блестела искра озорства.

– Все-таки он гнусное чудовище, правда? – произнесла она, словно упрашивая Кэмпиона согласиться.

– Мне кажется, это еще мягко сказано.

– Неужели! О, я так рада! Мне бы не хотелось думать, что я подняла шум из-за пустяка, особенно после стольких ужасных неприятностей в нашем доме.

Когда Кэмпион подошел к двери, она спросила его вдогонку:

– Вы читали вчера его показания по делу Стоддарта? Он был свидетелем-экспертом защиты, знаете ли.

Кэмпион читал дело – как и, похоже, весь Лондон, – но ей так хотелось рассказать, что он покорно выслушал ее.

– Прокурор сказал: «Мистер Фустиан, вас пригласила, как я понимаю, защита, чтобы вы поделились, если можно так выразиться, своим экспертным мнением», – раздался слабый голос из подушек. – И тогда эта кукла, а не человек улыбнулась и выдала: «Боюсь, вы недооцениваете меня, сэр Джеймс. Меня вызвали в качестве судьи». По-моему, он безумен, вы не находите?

– Вполне возможно, – рассеянно кивнул Кэмпион. – Вполне возможно. До свидания, Белль. Сладких снов.

Мистер Кэмпион некоторое время сидел перед телефоном в своей комнате на Боттл-стрит, раздумывая, прежде чем придвинуть аппарат к себе и позвонить Максу Фустиану.

Прошла целая неделя с тех пор, как он побывал в Спендпенни, и до сих пор не ответил на записку, которую получил по возвращении домой.

Как он и надеялся, Макс оказался в Галерее, и, назвав свое имя работнику и прождав значительное время, Кэмпион услышал знакомый голос, казавшийся по телефону еще более слащавым и тягучим.

– Мой дорогой Кэмпион! Как я рад вас слышать! Чем могу помочь?

Кэмпион передал сообщение Белль просто и без преамбул.

На другом конце провода царило молчание, пока он не закончил.