Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— Какие паспорта?

— А, так вы не знаете еще? Родюков при обыске конокрада-цыгана подсунул ему десяток конских паспортов, а потом «нашел»... Я вам не стал докладывать. Думал, что так... сами разберемся. По своей линии... За какие же про­винности вы его обезоруживаете?

— В порядке статьи 142 отстраняю его от работы и арестовываю за злоупотребление по должности. Дежур­ный! Отведите Родюкова в арестное помещение!

Я пояснил Шаркунову, в чем дело.

— Вот гаденыш! — выругался начмил.— Это почище паспортов с цыганом! Ведь это что? Это он мне, его на­чальнику, в мою партизанскую душу харкнул!

Родюкову дали два года лишения свободы, но он вско­ре был освобожден досрочно и уехал работать в соседний район... заготовителем...

— Да и все это «яичное дело» не стоит выеденного яйца! — сказал мне после вынесения приговора знакомый член коллегии защитников. Но присутствовавший тоже на суде Дьяконов отнесся к оценке дела по-другому.

— Это очень хорошо, что Родюкова вовремя за руку ухватили. Если он в восемнадцать лет от роду такие ве­щи устраивал, что же было бы лет через пять, десять его службы?! Да, вот что: мы в окротделе надумали взять Желтовского к нам. Как ты смотришь?

— Только тронь — драка будет!

«Пафос личности»

...Личность кричит потому, что, чувствуя,

свою двуличность, хотела бы прикрыть кри­

ком этот порок...

М. Горький. «О солитере »

В субботний вечер, около одиннадцати, в квартире начальника активно-секретной части розыска Раскатова настойчиво зазвонил телефон. Это был громоздкий настенный аппарат «Эриксон», и, чтобы услышать абонента, приходилось крутить ручку, приделанную сбоку.

— В чем дело? — спросил Раскатов в трубку.

— Докладывает дежурный Юркевич. Вооруженный грабеж... До нитки... Полагаю, Николай Аркадьевич, что действовали двое, а то и больше, и даже с лошадью…

Должность, которую занимал Юрьевич, называлась солидно: субинспектор, что было скопировано с француз­ской полиции. Этому званию вовсе не соответствовало бо­лее чем скромное помещение дежурки, где Юркевич уже допрашивал потерпевших, когда туда прибыл Раскатов.

Потерпевшие — владелец конфетной фабрики Кошкин и его спутница, довольно миловидная женщина,— сидели на лавке в наброшенных на плечи казенных халатах, до­ставленных из каптерки.

— Так сколько же их было? — спрашивал Юркевич, кося глазом на мадам.— Двое или трое? Внешний вид мо­жете описать?

— Ну, что вы! — грустно улыбнулся Кошкин.— По­пробуйте в таких обстоятельствах запомнить! Да и темно было... Уехали они в пролетке, было их, вероятно, трое, так как двое нас, извините, раздевали. Гм... А пролетка стояла за углом.

— Попрошу повторить все еще раз, поподробнее,— сказал Юркевич и поглядел в сторону начальника, усев­шегося в уголочке.

Кошкин вежливо наклонил голову.

— Пожалуйста!.. Мы возвращались из кинематографа и были уже буквально у ворот моего дома. Внезапно я почувствовал, что мне в затылок уперся какой-то холод­ный предмет и чей-то голос приказал: «Стоять на месте тихо!» Второй голос добавил: «Не оборачиваться. Разде­вайтесь оба!» Тут моя э... э... спутница взмолилась. Тогда первый сказал: «Спокойно, мадам! Жизнь единственная реальная ценность, врученная людям судьбою. И в тоже время — грош ей цена. Зачем мне лишать личность жиз­ни, этой грошовой ценности?..» Словом, целый философ­ский трактат в двух словах.

— Да, да! — вмешалась спутница Кошкина, кокетливо оправляя халат.-—Они вполне интеллигентны и даже об­ходительны. Особенно тот, высокий, что командовал, не­ правда ли, Ванюша?...

Кошкин кивнул.

— ...Ну, разумеется,— продолжала мадам,— мы сняли с себя все. Потом Иван Павлыч спрашивает: «Что же нам делать?» А высокий отвечает: «Можете повернуться». Тут мы смутно различили в проеме ворот две фигуры. Ли­ца были, кажется, в масках...

Кошкин попросил закурить и, затянувшись, продолжил рассказ:

— Да-с... Раздели, свернули все в узел, и высокий э... э... заявляет: «Заходить домой запрещаю под страхом смерти. Идите в ГПУ или в угрозыск и там обо всем рас­скажите».

— И вот — мы здесь!..— вздохнула мадам.

— А вообще должен сказать,— взорвался вдруг Кош­кин,— черт знает что! Нельзя показаться на улице. «Шубсним» какой-то! Это так они себя называли. А вы, господа, не в силах оградить население от подобных эксцессов. Безобразие!..

— Господа в Черном море,— буркнул Юркевич.

Раскатов, сидевший все это время молча, поморщился и спросил будничным голосом:

— Что у вас взяли? Товарищ Юркевич, запишите в протокол!

— Ах, к чему это? — Кошкин безнадежно махнул рукой.— Суть не в том, что вы, может быть, и найдете наши вещи. А вот государство не может оградить нас от бан­дитов... Я буду писать в газету!..