Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

– Что ж вы так и будете сюда ездить из Лондона? – проворчал он, явно недовольный таким итогом насыщенного врачебными наблюдениями дня. – Лишних жилых комнат у меня нет.

– Доктор Уотсон может снять комнату в «Короне», – подсказала Элен и, перехватив мой вопросительный взгляд, показала рукой в ту сторону, где на небольшом отдалении за парком просматривалось невзрачное двухэтажное здание из светлого камня.

– Вот и хорошо. Там я и остановлюсь.

– Дело ваше, – буркнул доктор Ройлотт в ответ на мой кивок. – Хотя, хоть убей меня черт, не пойму, что вас озадачивает. Признаться, я полагал, что вы быстро во всем разберетесь. Картина проста до безумия.

Так мой краткий (по мысли Ройлотта) визит в Сток-Моран затянулся на неопределенное время. Всякий рассказчик, испытывающий терпение гостеприимных хозяев подобно мне, обязан хотя бы из вежливости посвятить этим стойким людям в своем рассказе хоть несколько строк. Тем более, что в данном случае это необходимо сделать прежде всего для восстановления правды. Уж очень много воли дал себе мистер Дойл в «Пестрой ленте». Например, зачем-то придал облику сестер признаки преждевременного старения, ни дать, ни взять обитатели тюремного подземелья, высушенные нелюбовью отчима. В действительности доктор Ройлотт по крайней мере, в моем присутствии вел себя со всеми вполне прилично. И никакой седины ни у Джулии, ни у ее сестры Элен не было. Это были весьма миловидные женщины, очень похожие физическими чертами, как и полагается близнецам, но совершенно отличающиеся характерами. Настолько, что это отличие проявлялось и во внешности, отчего их невозможно было спутать. Если попытаться уместить суть такого отличия в одной фразе, то Джулия в свои тридцать оставалась девочкой, едва ли не ребенком, тогда как Элен давно превратилась в зрелую женщину, а именно не только во взрослого, но и в весьма серьезного человека. Серьезного до такой степени, что казалось, насколько Джулия была вечным дитем, настолько же Элен всегда, то есть с самого рождения была взрослой. Как будто по иронии природы

сестрам пришлось поделить одну жизнь на двоих, и Джулии досталась первая ее стадия, а Элен – вторая.

Чтобы читатель не воспринял мои намерения превратно, объясню, почему помимо Джулии я считал важным наблюдать и за остальными обитателями Сток-Морана. Конечно, это не означало, что я сделался семейным психиатром, ведь я делал это украдкой. Кроме того, я не считал возможным наполнять свою воображаемую клинику другими пациентами, пока не выпущу из нее вылеченным первого. В домочадцах Сток-Морана я был склонен видеть скорее полезных свидетелей, а возможно и в чем-то невольных носителей причин, вызвавших болезнь Джулии.

Доктора Ройлотта наблюдать было довольно проблематично. Едва я только приступал к этому занятию, он, почувствовав каким-то звериным чутьем мой изучающий взгляд пытливого специалиста, становился нервозным (будто боялся, что я высмотрю какие-то отклонения, что отразится в соответствующем вердикте, только уже на его счет). Он тут же принимался изводить меня расспросами, почему я торчу в Сток-Моране без дела да еще и таращусь на него. Почему бы мне не пойти к нему в кабинет писать заключение о крайне печальном состоянии Джулии, или на худой конец не осмотреть ее еще раз, коль мне не все еще ясно, хотя, что тут может быть непонятного, непонятно. В общем, из-за того, что мне приходилось быстро ретироваться, наблюдения за доктором всякий раз перерастали в наблюдения за Элен.

А Элен, как я уже сказал, была совершенно другой. Непохожей ни на Джулию, ни на отчима. Это был единственный уравновешенный и здравомыслящий человек в доме. Сдержанная, рассудительная, никаких нервов. Я догадывался, что она тоже считала Джулию как минимум эмоционально не устойчивой бедняжкой, то есть в самом лучшем случае. Ну, а в худшем…

Угадав сразу же ранимость и обостренную восприимчивость Джулии (а Ройлотт в своей своеобразной манере пытался донести до меня именно это), я так же довольно быстро осознал содержание страхов, коими терзались ее родные. Обычно родственники озабочены вопросом, как бы поскорее выдать девицу замуж. Если бы проблемы Джулии мешали появлению женихов, а не их исчезновению, я бы тоже на их месте забеспокоился.

Но здесь наблюдалась обратная картина. Желающих хватало. Не желали этого только доктор Ройлотт с Элен. С доктором обсуждать причины такого отношения было бесполезно, потому что выходило, что я изучаю уже не Джулию, а дела семейства. Дела, как известно, очень часто замыкаются на деньгах. С Элен же у меня сложились довольно доверительные отношения. Она любила сестру и поэтому не могла не испытывать признательности, видя как я, вместо того, чтобы поскорее заполучить от ее отчима вознаграждение, упорно во вред себе же пытаюсь по-своему, как вижу, принести пользу.

Я не сомневался, что Элен глубоко сочувствует сестре, и не просто из человеческого участия, а потому что очень любит ее, но что-то в ее словах наводило на мысль, что она не очень-то верит, что Джулии можно хоть чем-то помочь. Только плотно опекать, не спускать глаз, чтобы не допустить беды. А беда неизбежна, в этом она не сомневалась, потому что искренне полюбить несчастное дитя в таком состоянии может только она – то ли сестра, то ли мать. Скорее даже второе. Джулию следует оберегать от Джулии, от ее неосознанных желаний, которыми могут воспользоваться лишь отпетые мошенники, охотящиеся за ее долей в наследстве. Этот тезис, невысказанный напрямую, но проскальзывающий намеками в беседах со мною, вынуждал Элен держаться той же позиции, на которой стоял и доктор, только выражать ее мягче и действовать тактичнее. С ее зрелостью и умом она, как я подозревал, занимала не столько верхнее место в иерархии Сток-Морана (оно было за Ройлоттом), сколько центральное, обеспечивая хоть отчасти приемлемый климат, и связывая нитями или путами своей мудрости и интуиции таких разных обитателей дома. Я видел, что при всей своей властности доктор Ройлотт не просто считался с Элен. Он категорически нуждался в ней, отдавая должное ее цепкому уму и твердому характеру.

Поначалу, памятуя о разговоре в поездке, я опасался, что Ройлотт станет пренебрежительно отзываться о Джулии. Но нет. С момента нашего приезда его обращение с нею сделалось деликатным и предусмотрительным. Таковым, будто он был постоянно готов подхватить ее, ожидая, что она вот-вот споткнется на ровном месте или скатится кувырком с какой-нибудь лестницы. Я понял, что тот грубовато-шутливый тон, на котором без уговора сходятся иногда мужчины, был взят им, чтобы я не отказался поехать с ним в Сток-Моран. Таким способом он пытался то ли угодить, то ли сделаться мне ближе. Банальное панибратство, одним словом.

Элен, за сдержанностью и спокойствием которой угадывался сильный характер, тоже становилась как бы чуточку нежнее и сентиментальнее, когда говорила о сестре. Как человек рассудительный она видимо полагала, что всерьез воспринимать Джулию как личность невозможно, влюбиться в нее – тоже, значит, любой, кто положил на нее глаз, проходимец, видящий в ней легкую добычу. Поэтому она с Ройлоттом была едина во мнении, что деньги должны оставаться в доме, и что их долг, заботы о благополучии дома, семьи состоят в том, чтобы удерживать Джулию подле себя. Это выяснилось в разговоре, который произошел между нами на второй день моего пребывания в Сток-Моране. Я не стал скрывать от нее, что меня настораживает поведение ее отчима.

– Он всеми силами пытается убедить меня в необходимости заключения о глубоком психическом расстройстве вашей сестры.

– Не судите его строго, – ответила Элен все в том же примиряющем духе, что отличал все ее речи. – Поверьте, он любит Джулию не меньше, чем я. Просто действует неуклюже, как многие мужчины. Он хочет отвадить от нее охотников до наживы, уверяя таковых, что через суд лишит мою сестру наследства. Никакой речи о помещении Джулии в лечебницу не идет, поверьте.

– Что же, он собирается отпугивать их моей бумагой? Проверять, так сказать, на благородство? Странный метод.

– Другого, к сожалению, он придумать не смог.

– Но так же можно поступать до бесконечности! – едва ли