Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

к врачеванию, то есть постоянное навязчивое желание оказывать всем и всюду всяческую медицинскую помощь, то безопаснее прежде всего для самих же больных будет, если вы обнаружите в себе психиатра, а не, допустим, хирурга. Вам не придется отрезать ничего лишнего, то есть такого, что, как потом выяснится, могло еще здорово послужить. Вы не навредите, и вам не придется три часа отстирывать замызганный кровью с присохшими чужими органами халат. Кроме того, это еще и увлекательное занятие, тонкое и непредсказуемое. Гораздо интереснее, чем лечить запоры или слизь в ушах, ибо будоражит любопытство и азарт. В самом деле, почему бы не психиатрия?

Психиатры очень долго и задумчиво рассматривают пациентов, иногда из деликатности, дабы не обидеть, не спешат озвучить диагноз. С подагрой или чахоткой всякий смирится, а вот утверждение, что ты шизофреник или тем более психопат, может того же психопата порядком вывести из себя, поэтому психиатры вынуждены думать о своей безопасности, и к этому все относятся с пониманием. Скрытность и уклончивость психиатров настолько распространена и общеизвестна, что без этих качеств ты скорее шарлатан. Разоблачить поддельного психиатра вроде меня может только настоящий, да и то, если только догадается попросить показать диплом. Который я потерял при частых переездах, так как практика у меня обширная. Не верите, проходите мимо. Не занимайте мое время, психический пациент ждет меня, нервничая с каждой минутой все более. Таков у меня был заготовлен ответ. И когда доктор Ройлотт назвался врачом общей медицины, то есть обычным, так сказать, лекарем, я с радостью отрапортовал, что перед ним самый настоящий психиатр. И уже собирался добавить про незадачу с дипломом, но он почему-то им не заинтересовался. Много позже я понял, почему, а тогда этот факт меня только порадовал.

– В таком случае именно вы мне и нужны, доктор Уотсон. Как насчет прогулки в Суррей? Прочистите легкие от вашего лондонского тумана.

Почему-то все жители предместий и еще дальше от Лондона страшно озабочены нашим туманом и состоянием наших легких. Более того, они умудряются связывать эти вещи между собой, одновременно вместе с тем горячо одобряя курение. Даже будучи серьезными врачами, как доктор Ройлотт. В случае, когда вас нужно выманить в какую-нибудь глухомань, решающим аргументом всегда является тот факт, что уж там то, где тоска и уныние снедают даже овец, с вашими легкими случится нечто невероятное. Правильно, они прочистятся как дымовые трубы от щетки трубочиста. Чтобы по возвращении в грязный и ужасный Лондон забиться копотью и смрадом нашего невыносимого тумана вновь. Так и зовут: «ваш туман» и не иначе, будто это наша собственность или часть нашей натуры.

Конечно, при желании я еще мог отвертеться. Сказать, что пошутил, что я доктор астрономии или права. Но как доктор права я должен был бы знать, что за такие шутки уважающие себя люди могут и засудить, а потому лучше так не шутить. Спрятавшись же в тени космических тел, я рисковал тем, что мое прозвище окончательно превратится в нечто сугубо риторическое. Настолько, что практической пользы от таблички на двери будет едва ли больше, чем от эпитафии на надгробии. Не то чтобы я надеялся на этом заработать. Нет, под практической пользой я имел в виду возможность хоть как-нибудь, хоть немножечко пусть самым скромным образом проявить эту свою наклонность. Чтобы не только называться уже опытным доктором чего-то там, но и познать, наконец, такую вещь как удовлетворение.

– Необходимо, чтобы вы осмотрели мою падчерицу, – продолжил тем временем доктор Ройлотт. – Есть основания предполагать у нее серьезнейшее психическое заболевание.

К тому времени я полагал себя начинающим психиатром не совсем на пустом месте. Как-то в книжном магазине мне удалось полистать толстый справочник душевных болезней. Так что я не понаслышке знал и про буйное помешательство, и про тихое безумие, и про паранойю, отягченную легким недоверием, и про лунатизм на старую и растущую луну, а также полнолунный и куда более редкий новолунный… А еще про невротические тики, падучую до упада, манию преследования, манию величия, манию маний, всяческие фобии, маразматические инсинуации и даже про размягчение мозга. Да, не понаслышке, ибо, хоть у меня и не было времени читать про симптомы, тем не менее, я тщательно ознакомился с оглавлением и запомнил большинство из этих названий. Может, конечно, что-то и напутал, но многие из них говорили сами за себя.

Я очень надеялся, что мой гость назовет что-нибудь из этого списка и тем самым заранее раскроет карты, чтобы мне было легче искать то, с чем уже определились. Потому что, сколько ни прячься за загадочностью, сколько ни напускай туману (не «нашего» лондонского, а «нашего» психиатрского), все равно когда-нибудь (и желательно до кончины пациента) придется что-то выдать, что-нибудь хоть отдаленно похожее на диагноз или осторожное предположение. Обычно больные и их родственники такой радости, подсказки то есть, не доставляют, напротив, сами просят подсказать. Хнычут, мол, доктор, что у меня?

Доктор Ройлотт успокоил меня, что все очевидные признаки глубочайшего психического расстройства налицо, и что ломать голову особенно не придется. Я сам очень скоро во всем убедюсь. И что я всегда при самом малейшем затруднении с диагнозом могу рассчитывать на его безграничную помощь.

Приободренный тем, как благополучно все складывается, я согласился, и помощь не замедлила появиться. Всю дорогу доктор расписывал мне ненормальные странности и сумасшедшие чудачества своей падчерицы, чтобы я был готов заранее и не слишком испугался, когда приму ее в свои руки. По-видимому, я производил впечатление довольно робкого и застенчивого психиатра, потому что он переживал, что я не смогу избежать замешательства, например, когда Джулия (так ее звали) покажет мне язык.

– Очень хорошо, – обрадовался я. – Мне как раз потребуется осмотреть ее язык.

– Она покажет его вам, не интересуясь, нужно вам это или нет.

– Почему? – не понял я.

– Потому что она так поступает со всеми. Осечек не бывает.

По словам Ройлотта, болезнь Джулии состояла из активной и пассивной фаз, которые сменяли друг друга. Периоды буйного веселья, чрезмерной игривости, пугающей навязчивости, а иногда и немотивированной агрессии уступали место более затяжным отрезкам апатии и бессилия. Мое появление по замыслу Ройлотта должно было прийтись на активную фазу, чтобы я мог лично убедиться, что он ничего не преувеличил в своем описании, включая самые яркие эпизоды поведения его падчерицы. Еще вчера она бесновалась от всей души. Правда, утром ее пыл начал стихать, но Ройлотт надеялся, что успеет доставить меня в свой дом к моменту, когда в демонстрации поведения больной еще будет присутствовать смысл. Тогда я сам увижу, что это никакие не выдумки – Джулия действительно скачет до скамейки в глубине парка на одной ноге, действительно, спрятавшись за деревом, подает разные звуки – подражает крикам птиц или человеческим голосам. Или наденет на голову вместо шляпы что-нибудь менее подходящее, например, наволочку. Смеется без причины, плачет без причины и дерется тоже без особого повода. Может заехать кулаком в ухо почти на ровном месте, что, как я должен понимать, всегда выглядит несколько неожиданно и потому, из-за того, что защита оказывается захваченной врасплох, производит самый сокрушительный эффект даже с крепкими мужчинами. А Джулия не имеет привычки выбирать, кто перед нею. Достается всем. Одним словом, она производит самые разнообразные выходки, за которые Ройлотту страшно неловко перед всеми, кто посещает его поместье Сток-Моран. Впрочем, таковых почти не осталось. Но иногда Джулия в периоды, когда не пребывает в апатии, наведывается под присмотром сестры к их тетке в Хэрроу, и там тоже случались уже не раз шокирующие сцены. Разумеется, такое неприятное положение не может больше продолжаться.

Не имея соответствующего заключения психиатра, несчастный доктор Ройлотт вынужден сгорать от стыда и пожимать плечами, тогда как, если бы оно у него было, давно бы уже