Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

– Я так не говорила. Если это окажется достойный человек, добрая честная и отзывчивая Джулия обязательно сумеет составить ему счастье. Но сами понимаете, как трудно найти такого человека. – Лицо Элен омрачилось, явно от представленной картины, как на беззащитную девочку слетаются как на мед одни лишь только проходимцы и ни одного порядочного человека не видно до самого горизонта.

– Когда еще появится этот ваш порядочный человек! – возразил я, все так же горячась. – Да и кто будет определять его порядочность? Ваш отчим? Разве вы не понимаете, что это насилие над…

– Над ребенком, вы хотели сказать? – докончила она, видя, что я запнулся. Я и в самом деле чуть не произнес это слово. Она прочла это по моим глазам и невесело улыбнулась.

– Послушайте, доктор Уотсон, я понимаю, что это выглядит довольно странно. Я хочу просить вас только об одном…

– И вы о том же!

– Нет, что вы! Я хочу, чтобы вы не спешили с выводами. Вы совершенно не знаете мою сестру. Прошу вас, приезжайте к нам почаще и наблюдайте за ней.

– Признайтесь, вам бы тоже хотелось, чтобы я выдал такое заключение?

– Конечно, я бы предпочла, чтобы Джулия оставалась с нами, но, поверьте, никто здесь не будет удерживать ее силой. И я буду вам признательна, если вы как опытный врач разберетесь и объясните нам, что с нею. Ваше мнение крайне важно для нас, без него мы с отчимом ничего предпринимать не будем.

– Для этого понадобятся долгие месяцы, если не годы, – вспомнил я спасительную отговорку опытного врача. – Но ваш отчим не даст мне столько времени.

– Я попробую переубедить его. В крайнем случае, вы сможете приезжать в его отсутствие. Раз или два в неделю он уезжает в Лондон.

Обнадеженный обещанием Элен, я с утроенным усердием вновь взялся за работу. Для начала решил, что, пора мне, наконец, обзавестись тем самым справочником, оглавление которого так тщательно было изучено мною когда-то. Чтобы проштудировать в нем все остальное.

Ройлотт, услыхав, что я засобирался в Лондон, не знал, радоваться или огорчаться. Все зависело от того, засяду ли я перед отъездом писать долгожданное заключение. Увидев, как он расстроился, что я не попросил разрешения присесть за его письменный стол, я утешил его, что очень скоро вернусь и продолжу свои наблюдения за мисс Джулией.

И сдержал слово. Теперь в парке я проводил время не только с Джулией. На той же скамейке день за днем я отдавал все свое свободное время ученой книге, становясь понемногу ученым сам. Ну и пусть, что я прибыл сюда неучем. В конце концов, не так уж и редки случаи, когда вполне состоявшиеся люди достигали своего блестящего положения тем, что обучались методам решения проблемы уже по ходу ее решения. Я чувствовал, что моя совесть, и без того будучи чистой, с каждым днем будет очищаться все сильнее. Я все более и более становился похож на того, в ком нуждался доктор Ройлотт, со временем от обмана не останется и следа. И пусть половина слов (даже больше, если честно, и не только на латыни) мне все еще непонятна. Главное, что я осознаю, что чем позже вынесу вердикт, тем больше шансов, что он будет хотя бы отдаленно напоминать что-то похожее на диагноз профессионального психиатра. И я искренне стремился именно к этому, в душе надеясь, конечно, что мое более глубокое видение обретающего зрелость врача не обнаружит в Джулии то, что явилось бы приговором для вполне еще молодой женщины.

Через некоторое время я понял, что знаком не со всеми жителями Сток-Морана. Несколько раз в разговорах промелькнул какой-то Павел. Сначала я думал, что этот юноша бывает здесь наездами, но позже к своему удивлению узнал, что он обустроился где-то на территории поместья. Напрасно я высматривал какое-нибудь скромное строение вроде охотничьего домика или флигеля для прислуги. Мало того, к тайне его укрытия добавилось еще одно интригующее обстоятельство. Судя по всему, этот молодой человек еще тот проказник. Он изрядно избалован и мало считается с правилами поведения в обществе. Разговоры о нем всякий раз сводились к спору, спустить ли ему очередную проделку или, наконец уже, запереть на некоторое время в воспитательных целях. Я представлял себе этакого дерзкого юнца, возможно с симпатиями к анархизму, и с некоторым трепетом ожидал, когда меня ему представят. Я спокоен и миролюбив и во всем люблю порядок, что подобных безусых бунтарей, кичащихся своим нигилизмом, обычно выводит из себя. Несомненно, мы не поладим. Как спокойный и уравновешенный психиатр я должен не поддаваться на его задиристые провокации, а отражать наскоки твердыми в меру желчными призывами сохранять лицо и рассудок.

Так рассуждал я, готовясь к неизбежной стычке. И пока готовился, то есть репетировал в парке наедине с собою ход такой встречи, заучивая содержание моих призывов для разных вариантов провокаций, столкнулся буквально нос к носу с огромной обезьяной. Вернее, она столкнулась со мною, толкнула носом, поднеся его вплотную к моему, так что я потерял равновесие и упал. Когда я поднялся, ее и след простыл. И все равно я был уверен, что мне ничего не померещилось. Несмотря на то, что, как мне известно, у нас даже в самых мрачных лесах ничего подобного не водится. Я решил, что в Лэтерхэд приехал какой-нибудь бродячий цирк, и обезьяна его покинула, решив тоже стать бродячей. Поэтому я немедленно разыскал Элен, чтобы сообщить ей и заодно посоветоваться, что можно предпринять для отлова такого крупного животного. Она была в доме и встретила мой взбудораженный вид по обыкновению спокойно.

– Я видел какую-то огромную обезьяну в парке! – я постарался избежать взвинченных интонаций, дабы у Элен создалось ощущение, что, пока я здесь, все они находятся под надежной защитой.

– Это Павел. Наш павиан.

– Павел?! – в изумлении переспросил я. – Так это и есть тот анархист…

– Что? – не поняла Элен.

– Простите, ничего. Я только хотел сказать, что этот Павел свободно разгуливает там! То есть он не привязан. Разве это безопасно?

– Не пугайтесь, Павел совершенно безобиден. Он давно с нами, и Джулия очень любит его. Если хотите сделать ей приятно, зовите его Павликом и почаще гладьте. Вам придется немало потрудиться, чтобы стать ей таким же близким другом.

Как психиатр, я чувствовал себя обязанным использовать все шансы, чтобы стать ближе своей пациентке, заслужить ее доверие. Поэтому, скрепя сердце, я пошел трудиться – для начала следовало помириться с тем, для кого было заготовлено столько увещевающих фраз. Павел был не против мириться в принципе, но для самой процедуры все время оказывался слишком занят. Всякий раз, когда я приближался к нему, чтобы назвать его Павликом и погладить, он принимался прыгать и скакать то вокруг меня, то по деревьям, то вообще, не акцентируя на чем либо своей энергии.

Несмотря на его беззлобность, я, ради удовольствия Джулии отдав раз ему должную дань уважения, после этого предпочитал держаться подальше от него. Мне была не по душе его непредсказуемая подвижность. Когда он шлепался всей своей массой мне на голову откуда-то сверху, я не успевал дать ему понять, насколько неуместны его шутки, тем более при Джулии, потому что, как и при нашем первом знакомстве, я не достаточно быстро поднимался на ноги. Может, по той причине, что Павел куда большую часть времени проводил вне земли – на деревьях, на крышах самых разных построек Сток-Морана, на столбах и дымовых трубах, его безграничный оптимизм казался мне до крайности беспочвенным, и я впервые к удивлению осознал, сколь отталкивающим может быть чужое жизнелюбие.

Безответственное поведение этого бездельника напомнило мне, как бесценно время, посвященное труду, и я с еще большей энергией погряз в непролазных дебрях чересчур, что