Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

запах больших денег в скромной, если не абсурдной на вид идее. В качестве наиболее подходящей кандидатуры мне представлялся человек не просто состоятельный, но и хваткий, обладающий достаточным воображением и способностью рисковать – настоящий делец с опытом дерзких, иногда даже близких к авантюрам операций. Где Ройлотт взялся бы разыскивать такого человека? В Лондоне? В Суррее? Или где-то еще? Искал сам или сделал так, что на него вышли? Обивал пороги, добиваясь своего уговорами, или разместил объявления о выгодном предложении в газетах? В любом случае, следы такой деятельности давно исчезли. Нужного мне человека, если он был вообще, оставалось вычислить единственно возможным путем – логически.

Тем временем поступили некоторые новости. Адрес, переданный Гонорией Уэстфэйл, помог сдвинуть дело с мертвой точки в Лондоне. Действительно, доктор Ройлотт пытался зарабатывать практикой там же, где проживала его семья. С коллегами он, судя по всему, был словоохотливее, поэтому в южном Кенсингтоне удалось найти сразу нескольких врачей, помнящих его. О планах амбициозного доктора из Бенгалии мнения были самые разные. Благодаря этим планам, а также оставленным на сей счет заявлениям, он и остался в памяти коллег спустя столько лет. Кого-то Ройлотт убеждал, что в скором времени обеспечит едва ли не все наши колонии противоядиями от смертельно опасных укусов тамошней живности. С ним соглашались, дело благородное. Некоторые ученые в области химии и медицины тоже, оказывается, работали в этом направлении. Ройлотт обещал опередить их всех, напирая на свой многолетний опыт и доскональное знание самых экзотических представителей азиатской фауны. Другие вспоминали что-то насчет чудодейственных средств – то ли мазей, то ли пилюль, которыми Ройлотт будто бы обещал завалить аптеки Лондона. Едва ли не от всего, начиная с подагры и заканчивая облысением.

По общему мнению, выскочка держался довольно нахально, насмехаясь над лондонскими эскулапами за их столичный жирок. Впечатление это вызывало разное. Кому-то нравилась его самоуверенность, ее считали необходимой в делах такого рода. Кто-то наоборот полагал, что Ройлотт растрачивает пыл не на то, что нужно, но ценил саму идею, сокрушаясь, что за нее не взялся кто-нибудь более целеустремленный и одаренный. А кто-то и идею считал надуманной и глупой, прожектерством в устах хвастуна. Доктора Ройлотта обвиняли и в тщеславии, и в безволии, и в недостатке знаний и таланта, и в том, что в качестве мотивирующей силы он избрал не благое дело, а отчаянное желание неудачника, обремененного семьей, вырваться из замкнутого круга, Неудачника, не желающего смириться, что он неспособен конкурировать честно, на том же поле где все. Ежедневная врачебная практика – тяжелый труд, Ройлотт же мечтал о патенте, который обогатит его и позволит обскакать всех, срезав дистанцию, как казалось некоторым, в недозволенном месте. Вот что мне удалось узнать о его намерениях, и ни слова о том, сделал ли он хоть шаг к их осуществлению. Не говоря уже о том, добился ли он хотя бы промежуточных результатов. Может быть, Гонория Уэстфэйл была права? Мечтатель? Угрюмый, каким запомнил его Сэйлз, потому что в Сток-Моран приехал уже сломленный человек? Чем он был удручен? Смертью жены? Заботами о дряхлеющем фамильном доме, навевающем уныние? Даже во фразах безжалостно иронизирующей Гонории любовь ее сестры к мужу представала весьма существенной силой. Но никто пока ни словом не обмолвился о том, любил ли он ее. Казалось только, что в Лондоне Ройлотт был другим, нежели в Суррее.

Собственно, при всем обилии отзывов существенного сдвига не случилось. Планы, только планы. Никто так в точности и сумел понять, насколько серьезным был этот человек. Доказывать это предстояло ему самому. Вместо этого он исчез, и, естественно, о нем не сожалели. Так же легко, как вопросы полиции вызвали воспоминания о Ройлотте, его забыли, едва он удалился в родное поместье.

В версии с опытами Ройлотта имелось нечто, что меня смущало. Согласно сведениям из Лондона, он жаждал приступить к работе тогда же, когда уверял коллег в грандиозности своих планов, то есть еще до того, как стал вдовцом. Но деньги ему понадобились совсем незадолго до собственной смерти. Что заставило его взять такую паузу? Смерть жены? Вряд ли он был так уж всецело поглощен воспитанием падчериц, вполне взрослых к тому времени. Мог ли этот человек загореться когда-то, затем угаснуть и, что было бы самым удивительным, спустя много лет, вспыхнуть вновь? Возможно ли такое хоть с кем-нибудь? Даже при условии появления какого-то нового фактора? Мечта сродни стареющему человеку. Не поддерживая сил на протяжении длительного времени, неразумно, да и бесчестно ожидать возрождения. «Поздно» – беспощадное слово, зачастую слишком поспешно и несправедливо применяемое, в случае вынашиваемой годами мечты попадает в самую суть.

Честолюбивые замыслы могли выродиться в бесполезное хобби, которым утешаются разочаровавшиеся и увлекаются бездельники – бесцельное содержание экзотического животного. Оправдаться следовало не только перед собой. Практичная натура Элен Стоунер не терпела праздности. Если Ройлотт был мягче и человечнее своего образа из рассказа, одно только вопросительное выражение ее спокойного невозмутимого лица могло побудить его к сочинению небылиц. Я сталкивался с подобными людьми и знаю такой взгляд. При всем его безмолвии, он требует к ответу. Что, если именно так и родился миф об исследованиях? Мисс Стоунер поверила бы отчиму, ибо ее рассудительный ум не допускал мысли, что разумный человек станет без всякой пользы держать в доме пресмыкающееся, тем более опасное. А я теперь бесплодно убиваю на это время.

Или же он вел исследования все эти годы, но поиздержался в связи с расходами? Быть может, продажа бумаг требовалась на нечто другое? Возможно также, что он действительно злодей, но Элен Стоунер как-то прознала про змею, и ему пришлось сочинить специально для нее историю про опыты. Ведь кроме нее никто до сих пор ни словом не обмолвился об этом.

В судебных слушаниях тем временем возникла пауза. Газеты за неимением свеженького обсуждали все то же. Очередной порции похвалы удостоился адвокат истца. На фоне его прыти странно скованными выглядели действия адвоката Армитеджа. Его пассивность кляли едва ли не все репортеры – публике хотелось настоящей схватки, а он раз за разом пропускал нападки Файнда мимо ушей. Еще в первый день я подметил странное выражение, которое иногда принимало его лицо. Искажение, вносимое гримасой то ли стыда, то ли брезгливости, длилось секунду-две, а потом мистер Диффендер брал себя в руки. Многие сетовали, что почтенный барристер уже не тот. Возраст берет свое. Почему Персиваль Армитедж избрал себе в защитники именно этого юриста? Оказывается, помимо всего прочего мистер Диффендер давний поверенный семьи, главную роль в которой играет мистер Джозеф Армитедж. Любопытно, что и здесь Дойл указал верную информацию. Мне вспомнились слова Элен Стоунер, которыми она обрисовала жениха в «Пестрой ленте». Из каких соображений ею был сделан акцент на том, что он сын дельца из Крейнуотера? Подсознательно выдала свои ожидания? Кстати, насколько успешного дельца? Действительно ли Персиваль Армитедж является вторым сыном этого почтенного джентльмена? Майорат уже не так распространен, как раньше, и все же в случае дележа наследства каковы шансы того, кто стоит не во главе списка? Чем будет расплачиваться Армитедж младший, если Мартин Ройлотт выиграет тяжбу? И чем этот вполне взрослый человек в настоящее время занят? Помогает старшему Армитеджу вести семейный бизнес или у него собственное дело?

Никогда еще мне не приходилось заниматься делом, фактически разорванным на две половины столь долгой паузой. Опасаясь, как бы обескураженность не стала главным чувством, сопровождающим расследование, суперинтендант все более настойчиво напоминал о готовности поддержать его всеми имеющимися ресурсами. Наконец, потребность в такой поддержке действительно возникла. По счастью, до того, как намеки на недовольство бездействием стали более очевидными.

Мои коллеги – такие же ищейки, занятые отловом убийц, воров и контрабандистов, так что по большей части нам приходится иметь дело с публикой грубой и незамысловатой. Да и сами мы, что и говорить, в этом смысле недалеко ушли,