Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

отпали все вопросы. Как говорится, больная, что с нее взять, вот и бумага, можете удостовериться. Разумеется, диагнозом он не намерен ограничиться. Если бедняжка больна, я, как он надеется, займусь ее лечением, хотя возможно, уже поздно что-либо изменить. Пока же такого заключения нет, все это выглядит очень странно, даже вызывающе. То ли Джулия дурачится себе в удовольствие, что как-то поздновато в ее возрасте, с учетом того, что ей стукнуло тридцать, то ли издевается, и тогда не следует давать ей спуску, то ли еще что-то. В общем, следует разобраться, наконец, и выбрать что-то одно, для чего меня и пригласили.

Растроганный таким доверием, я решил сразу же начать оправдывать его по мере сил. Пусть я и не увидел пока пациентку, информацию уже можно собирать, и чем дотошнее я буду, тем большее впечатление произведут мои первые действия. Чтобы выглядеть опытным врачом, нужно всегда перебивать рассказчика наводящими вопросами и уточнениями. Это я уяснил еще на экзаменах, потому что там именно таким образом поступали со мною, из-за чего все так плачевно для меня заканчивалось. Поэтому я бесконечно перебивал, одергивал, встревал и путал доктора Ройлотта. Меняет ли ногу Джулия или всегда скачет на одной и той же? И на какой именно? Плохо, конечно, что он не догадался обратить внимание на этот важнейший нюанс. Ну, ладно, а почему только до скамейки? А как же в обратную сторону? Хм. Так все дело в деревьях? Тех, что возле скамейки? За ними удобно прятаться, чтобы оттуда человеческими и птичьими голосами распугивать людей и птиц. Поэтому возвращаться Джулия не спешит. Так, шаг за шагом, мы продвигались в формировании картины заболевания.

В итоге, доктор Ройлотт так старался подготовить меня к чему-то потрясающему, что перестарался: даже если бы я столкнулся со всем, что мне с таким предвкушением было описано, то сильно бы не удивился. Подумаешь, язык показала! Не нож же из-за пазухи вынула. Вот если бы Джулия тихонько поднесла к моему лицу топор, чтобы я его получше рассмотрел, и так еще посмотрела бы со значением, меня конечно проняло бы, а так… И все-таки пренебрегать хотя бы самыми необходимыми мерами безопасности не стоило. Я как можно небрежнее поинтересовался, достаточно ли надежно привязана Джулия для встречи со мною? И не сумела ли она освободиться от пут, пока ее отчим ездил в Лондон, не перегрызла ли цепь? Но доктор успокоил меня.

– Что вы! У Джулии прекрасный нрав. Она сама доброта, просто золото, а не характер. Мы с ее сестрой Элен… забыл сказать, психиатр Уотсон, у меня две падчерицы… так вот, мы с Элен страшно переживаем и хотим ей помочь, хоть ее заболевание и неизлечимое. Впрочем, я уверен, вы сами все увидите и мигом разберетесь.

Понемногу это подсаживание на пони, на которое я и сам бы смог взобраться, это подталкивание к результату стало меня раздражать. Ладно, я знаю, что я не психиатр, но он-то – нет! Зачем он мне все разжевывает? И так ли все очевидно с его падчерицей? Однако, несмотря на нарастающее неудовольствие, я все же не забывал об осторожности, которую обязаны соблюдать все те, кто зарабатывает себе на жизнь скромной в своей величине практикой.

Когда мы, наконец, приехали, выяснилось первое серьезное затруднение. Расчет Ройлотта не оправдался: Джулия успела угомониться или, выражаясь языком психиатров, перейти в пассивную фазу. Нашим глазам открылась почти идиллическая картина. Тихая девушка в нежно белом платье смиренно сидела на лугу возле небольшого пруда. Увидев, что из-за первого ее не видно, а из-за второго не слышно, я было предложил отложить осмотр временно вылечившейся больной и дождаться очередного фейерверка, но Ройлотт решительно замотал головой. Хватит ждать, так бесконечно продолжаться не может, все измучены и тоже скоро сойдут с ума, по-настоящему, даже если она прикидывается. Пора с этим разобраться, нужно положить этому конец раз и навсегда! Чему? Неизвестности. Наблюдайте, психиатр Уотсон, то, что есть. Раз уж приехали. Не возвращаться же вам в свой туман не солоно хлебавши. Вечером разберемся, что вы высмотрели. В таком состоянии, если хотите знать, она тоже по-своему чокнутая. Даже молчит она не как все нормальные люди. И смотрит не так, и улыбается, так что оторопь берет, если присмотреться. Приступайте!

Я был вынужден подчиниться, испытывая при этом смешанные чувства. С одной стороны, я избежал внезапных нападений, что по-своему не могло не приободрять. Необходимость постоянно держать руку возле уха или челюсти, а возможно и наносить ответные удары прямиком в миловидное лицо неизбежно привела бы меня в смущенное состояние и отвлекала бы от работы. Наблюдать тихого пациента по-человечески куда приятнее, но, с другой стороны, я же врач! И должен учитывать, что теперь состояние Джулии будет выражаться куда менее красноречивыми признаками и соответственно даст гораздо более скудную пищу для размышлений.

Еще одно существенное преимущество психиатра перед другими врачами состоит в том, что он работает в куда более приятных условиях. Ему не приходится склоняться над пропахшей медикаментами и заживо гниющей плотью койкой больного, вдыхать его пышущее жаром заразное дыхание, вылавливать скользких пиявок из банки, чтобы водрузить их на немытое тело. Вместо всего этого он уводит пациента в какое-нибудь живописное место вроде парковой аллеи или поляны со скамейкой в саду, желательно в хорошую погоду, чтобы поговорить с ним по душам. Сначала ни о чем. Так, познакомиться. Тем более, что душевнобольные часто оказываются куда более интересными людьми, чем все остальные, включая даже психиатров. Если обладать скромностью, как я, отсутствие высокомерия позволит очень быстро наладить приятельские отношения в кругу, который у большинства вызывает предубеждение. А уж если твой пациент вдобавок еще и симпатичная молодая девушка… В общем, я не видел причин откладывать лечение, и мы и пошли с Джулией в парк, кстати, тот самый, где находилась пресловутая скамья. Не имея под рукой того самого помощника, толстого справочника, я мог действовать только методом исключения, то есть отбрасывать один за другим самые неподходящие в моем понимании болезни.

Джулия выглядела глубоко погруженной в себя, это сказалось на ее разговорчивости, но вместе с тем она не смотрела подозрительно исподлобья, не пряталась от меня за деревьями, поэтому паранойю и манию преследования я исключил сразу же. Но дальше с выводами не заладилось.

Я чувствовал, что она, как бы выразиться… несколько другая. То есть не такая, как все. Хотя на первый взгляд она не очень-то отличалась от обычного замкнутого или застенчивого человека. В ее поведении не было ничего предосудительного. Она не противилась моей просьбе показать язык, не отказалась от прогулки, хотя за все наше маленькое путешествие по парку мне не удалось вытянуть из нее больше десятка слов. По большей части она смотрела вперед, или куда-то внутрь себя. Если ее взгляд отвлекался от созерцания не ведомой мне внутренней картины, мне удавалось перехватить его, встретиться с нею глазами, и тогда мне доставалась молчаливая слабая улыбка. Кто передо мною? Глубоко больной душевно человек или просто несколько опечаленная сиюминутными проблемами особа, все еще пребывающая в девичестве? А может, сломленная несчастная, утратившая веру в свои силы едва ли не на всю оставшуюся жизнь? К ней подходило и то, и другое, и много чего еще. Но для отчета что-то следовало выбрать.

Доктор Ройлотт явно не терзался сомнениями и от меня ожидал такого же уверенного видения и понимания ситуации. Нет, конечно, определенную свободу он мне предоставил, и немалую. Я мог выбрать любую из бесчисленного количества болезней в том толстом справочнике. Даже несколько. Думаю, он не стал бы упорствовать насчет какой-то одной. Я не мог только одного. Заключить, что в справочнике ничего про Джулию не нашлось, и не должно было, потому что он не про здоровых людей.

В общем, остаток дня прошел без должной искры. Вечером я сказал Ройлотту, что материала для заключения явно маловато: Джулия, видимо, насторожилась и не дает себя разоблачить, так что мне потребуется время, дабы проникнуть