Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

составляющую отдельную гордость доверчивой Бет. Впрочем, и здесь она говорила вперед своего мужа, не позволяя ему превратиться в болтуна. Он обязательно добьется признания и завоюет себе место под солнцем. Разумеется, в Лондоне, где ж еще? В самом солнечном, как известно, городе на свете. Утрет нос чванливым столичным врачам с их многолетней практикой в Мэйфэйр и Хэмпстеде. Завести собственную в более-менее престижном районе ему не удавалось, но он собирался добиться успеха иным путем. Каким именно, сестра при всем своем многословном восхвалении мужа так толком и не объяснила. Гонория поняла лишь, что это как-то связано с его многолетним опытом в Индии, и что это по убеждению Бет непременно сделает его знаменитым и по-настоящему богатым.

Мисс Уэстфэйл не пыталась скрыть иронии. И тогда, как говорит, не скрывала. Младшая сестра, что нередко случается, оказалась, или, по крайней мере, пыталась преподнести себя куда более трезвомыслящей и дальновидной чем старшая. Разве не ясно, кто в итоге оказался прав? Или инспектор что-то слышал о знаменитом исследователе из Суррея? К несчастью или наоборот бедная Бет не дожила до времени, когда разочарование стало бы неизбежным.

– Но ведь он мог попросту не успеть, – осторожно возразил я. – Кто поручится, что он умер, не будучи в шаге от успеха?

При этих моих словах краешки губ у мисс Уэстфэйл насмешливо вздернулись, а глаза забегали еще быстрее.

– Успех? Ну о чем вы, инспектор! Это же был мечтатель. Он только и мог, что говорить, да и то лишь тогда, когда Бет давала ему вставить слово.

– Ну а как же павиан? – не сдавался я. – С какой целью доктор Ройлотт завел его, если не для опытов?

– Павиан! – мисс Уэстфэйл чуть не закатилась хохотом. Глаза ее заблестели неподдельным весельем, которым, кажется, она была не прочь поделиться. – Рассказать вам, как появилась эта дурацкая обезьяна?

Разумеется, мне было интересно, и Гонория рассказала. Первое время после переезда в Суррей Джулия сильно тосковала по Лондону. Однажды Элен решила развлечь сестру посещением лондонского зоопарка. Там Джулия впервые за долгое время закатила истерику. Обезьяна, сидевшая в одной из клеток, сразила ее не только своим одиночеством. Павиан был болен, и его отсадили от сородичей из опасений, что он заразит их. Смиренный вид обреченного умирать животного неприятно поразил даже твердую духом Элен. Джулия заявила, что никуда не уйдет и сама непременно умрет очень скоро, если они не заберут беднягу из этой ужасной тюрьмы. Опасаясь, что с сестрой случится кризис, Элен уговорила Ройлотта выкупить обезьяну, тем более, что владелец зоопарка был не против выручить даже скромные деньги за то, что не сегодня завтра превратится в падаль. Лечение оказалось несложным, и животное быстро пошло на поправку. Так у Джулии появился любимец.

– У него было какое-то странное имя, – скривила Гонория свое прелестное личико, что означало, что и эту достойную презрения глупость она понять не в силах. – Но я сейчас уже не вспомню, да и вам это не нужно.

Ну а что же племянницы? Тогда еще совсем молодые. Правда ли, что они продолжали бывать у нее и после смерти их матери? Так и есть, особенно в этом нуждалась Джулия с ее вечно хрупким душевным состоянием. Врачи? Да, доктор Ройлотт постоянно приглашал докторов из Лондона. Гонория жалела бедняжку и опекала с особой теплотой, но и Элен по-своему любила. Как же иначе? Дочери безвременно ушедшей сестры.

Следующий мой вопрос пришелся настолько мимо, что не вызвал у нее даже любопытства. Никакой миссис Фаринтош она не знает. И уж конечно не знакомила с нею племянницу. «Откуда вообще эта женщина?» Я пояснил. При очередном упоминании «Пестрой ленты» мисс Уэстфэйл едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Если инспектор намерен буквально каждое слово «оттуда» воспринимать серьезно… что ж, это его дело, только она в этом не помощник.

«Кому повезло больше?» – думал я, слушая ее. Элизабет прожила недолгую жизнь, но успела дважды побывать замужем и любила не только своих дочерей, но и обоих мужей. Тогда как Гонория по-прежнему одна. Не потому ли она высказывается с некоторым снисхождением о сестре и так насмешливо о ее муже? Что-то промелькивало в тоне мисс Уэстфэйл, а ее глаза по-прежнему не желали подсказать, что именно.

Так ли уж безразличен или даже неприятен был ей доктор Ройлотт? Хотя бы в первое время, когда он овдовел. Не ощутила ли она прилив надежды после смерти сестры, а вслед за тем и обиду, если Ройлотт их не оправдал, предпочел доживать в одиночестве, храня верность усопшей жене?

Если в отношении сестры можно было заподозрить зависть, то неприязнь к Элен была другого рода. Похоже, ее мисс Уэстфэйл недолюбливала как девочку себе на уме. Говоря о замкнутости Элен, особенно проявившейся в их общении на следующий день после трагедии с отчимом, Гонория великодушно пыталась подобрать самые подходящие для оправдания племянницы слова:

– А как бы повели себя мы на ее месте? Разве можно упрекать человека в такой ситуации?

Меня так и подмывало ответить, что именно этим она и занимается. Возможно, неосознанно. О чем бы ни зашла речь, как бы аккуратно и осмотрительно ни строились фразы, за всем, что произносила мисс Уэстфэйл, ощущался невысказанный упрек. Скрытый за формулировками, и прорывающийся в интонациях и во взгляде в те моменты, когда мне удавалось его перехватить. Она будто чувствовала за собой некое право, и в то же время уязвимость своей позиции. Меня не покидало странное ощущение, будто та самая правота, о которой я уже упомянул, бесконечно оправдывалась передо мною, пряча камень за пазухой. Обвинения так и не прозвучали. Не обвинять она не могла, но и чувствовала вину за то, что обвиняет, и потому обвиняла молча, про себя. Разве что Джулия представляла собой некоторое исключение. Надо же хоть к кому-то испытывать добрые чувства. Проще всего любить бедняжку. Или хотя бы выказывать сочувствие, что моя собеседница и делала охотно.

Действительно существенный эпизод имел место в самом конце нашей беседы.

После смерти Джулии Элен почти не бывала у Гонории, но в последний раз это произошло совсем незадолго до смерти доктора. «Незадолго» – это слово откликнулось в моей памяти другим не менее любопытным фактом. Точно также за некоторое время перед кончиной Ройлотта начали встречаться в «Короне» Элен Стоунер и Персиваль Армитедж. В том, что это был он, я уже не сомневался.

– Вот как? – заинтересовался я, не подозревая, что всплыл, наконец, осязаемый мотив неприязни мисс Уэстфэйл к покойному. – Любопытно. Это был обычный визит или с определенной целью?

– Видите ли, инспектор, кое-что она мне сообщила. – Если взгляд Гонории задерживался на чем-то более секунды, можно было с уверенностью заключить, что она, уставившись в одну точку, сосредотачивается на том, чтобы передать как можно точнее нечто важное. – Но мне трудно ответить, приезжала ли она за этим специально. Так, – пожала плечами мисс Уэстфэйл, – поделилась в двух словах перед уходом.

«Этим» оказалось весьма странное намерение Ройлотта уговорить падчерицу подписать письменное согласие на продажу некоторых ценных бумаг из состояния ее матери, в том числе тех, с которых выплачивался ежегодный доход. Элен, как показалось Гонории, выказала озабоченность и явное нежелание идти навстречу этой просьбе. Чем завершился вопрос, мисс Уэстфэйл неизвестно. Племянница не спрашивала совета и не пожелала пролить свет на то, зачем Ройлотту понадобились дополнительные средства при том, что доход обеспечивал вполне благополучную жизнь. То ли доктор не объяснил это своей падчерице, то ли та не сочла нужным обсуждать с теткой подробности. Впоследствии эта тема никогда не обсуждалась, впрочем, после смерти Ройлотта Элен переселилась к мужу в Рединг и перестала бывать у тетки.

– Понимаете, инспектор, из моей дорогой племянницы невозможно было что либо вытянуть, если она не желала сама об этом говорить.

– И тем не менее, она заговорила об этом первой. И также неожиданно пресекла дальнейшее продолжение разговора. Почему?

– Возможно, пожалела о том, что проговорилась. – Кажется, мисс Уэстфэйл и сама точно так же проговорилась, и тоже жалела об этом. – Сожалею,