Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

– У меня понемногу складывается подозрение, что в такой круг не входил никто.

– Очень может быть.

– Прошу вас припомнить как можно точнее, когда состоялся этот разговор?

– Осенью восемьдесят седьмого года, где-то в октябре.

– Вы это так хорошо помните? – удивился я быстроте ее реакции.

– Потому что через полгода, весной не стало доктора Ройлотта.

– Ясно. Благодарю вас, мисс Уэстфэйл! Вы мне очень помогли.

– Сомневаюсь. Тем не менее, буду рада, если вам хоть что-нибудь пригодится.

Как я и надеялся, словоохотливая Элизабет не только с удовольствием навещала сестру, но и оставила ей свой лондонский адрес, чтобы та могла писать ей, а при случае и приехать в гости. Не спросив мисс Уэстфэйл, воспользовалась ли она хоть раз такой возможностью, я вернулся в Ярд и первым делом передал адрес детектив-сержанту Симмондсу, занятому поисками следов интересующих нас персон в Лондоне. На тот момент не удалось ничего отыскать ни о Фаринтош, ни о делах Ройлотта в Сити, ни о его кратковременной столичной практике. Из бумаг в мое распоряжение поступило лишь завещание его покойной жены, копию которого специально для меня раздобыл Бартнелл.

Согласно тексту, произвести продажу акций, как и любую другую операцию с капиталом жены, доктор Ройлотт мог лишь с согласия обеих падчериц. К тому времени, когда в таком согласии возникла необходимость, Джулии уже не стало. Все верно. Ожидать, что завещание прояснит не только логику того, что сообщила мне Гонория Уэстфэйл, но и причины, побудившие Ройлотта обратиться с просьбой к Элен Стоунер, было бы наивно. И все же я испытал досаду. Ясно, что Ройлотту понадобились дополнительные средства, но для чего? Даже если к тому времени он уже был поставлен в известность насчет предстоящего замужества Элен, в его распоряжении оставалось две трети дохода, а это пятьсот фунтов. Запретить ей выйти замуж, равно как и выдвинуть в качестве разрешения встречное условие о продаже бумаг, он не мог. В его положении он мог лишь просить и надеяться, что падчерица с ее характером все ж таки смягчится и уступит. Но в чем суть этого положения? Все те же опыты, о которых по-прежнему ничего не известно, и о которых Гонория высказалась с нескрываемой насмешкой? Были ли они когда-нибудь вообще или этот «мечтатель» ограничился мечтами? Возможно, когда-то он и впрямь загорелся идеей, то ли из тщеславия, то ли по зову натуры исследователя, но давно охладел, и от мечты остались лишь павиан и гадюка, превратившиеся в домашних любимцев вроде собаки или попугая? Возможно, деньги понадобились на что-то другое. Добился ли он согласия Элен, или был вынужден обратиться к другому источнику? Может быть, деньги понадобилось не найти, а спрятать? Например, если это как-то связано с налогами. Или это какой-то хитрый способ выведения части активов из суммы, от которой вычисляются доли сестер в случае их брака? Насчет больной и, вероятнее всего, безвольной Джулии Ройлотт мог не опасаться. Другое дело Элен. Понимая, что она-то уж точно выйдет замуж или даже имея более конкретное представление об этом, он мог попытаться обобрать ее заранее. Уговорить в надежде, что ее ум, пусть и цепкий, все же далек от финансовых тонкостей. Неслучайно она заговорила об этом с тёткой за полгода до брака, то есть тогда, когда Ройлотт уже мог знать достаточно о ее видах на Армитеджа. Не исключено, что на тот момент еще был жив поверенный, занимавшийся делами ее матери и составивший завещание. Дочь завещательницы могла обратиться к нему за помощью. Защитил ли он ее интересы? Возможно, он здравствует и по сей день. Почему бы нет? Должно же мне когда-то повезти.

И наконец, зачем обычно сдержанная, если не сказать скрытная, и не особо привечающая тётку племянница заговорила вдруг с нею об этом? Чем все закончилось? Нашел ли Ройлотт деньги? И главное, по сути единственное, что должно интересовать следствие – не за это ли он лишился жизни?

Глава четырнадцатая, в которой рассказчик добирается до самого начала

Из дневника доктора Уотсона

10 апреля 1892

Наконец-то я могу приступить к изложению истории своего знакомства с обитателями Сток-Морана, то есть к самому началу! Теперь-то многое станет понятным, и не только для читателя. Мне тоже предоставляется прекрасный повод, вспоминая те далекие события, как-то переосмыслить их.

Как бы мне хотелось начать с Джулии Стоунер! С этой удивительной и по-своему прекрасной девушки, понять которую, может, было и не просто, но если бы вам это удалось как мне… Да, вот так вот взять и сразу с радостью от одного только воспоминания, вызванного ее именем, приступить к рассказу о ней. Как только берешься за изложение какой-нибудь истории, особенно, давней, обнаруживаешь, что о чем-то хочется рассказывать, а о чем-то не очень. Мне предстоит тяжелый труд. Придется рассказать обо всем, в том числе и о том, что лучше бы забыть навсегда. Не удивительно, что я испытываю соблазн облегчить себе задачу хотя бы вначале – рассказать о самом светлом человеке в Сток-Моране, а может, и во всем Суррее, хотя я никого не знаю в этом краю. Это было бы правильнее во всех смыслах, кроме единственного. Хронологии. Я решил, что хотя бы в этой части нашей истории буду последователен. Если бы хронологически Джулии удалось опередить остальных членов семьи и первой преодолеть дистанцию от Суррея до Лондона, возможно, остальных участников забега я бы и вовсе не стал дожидаться, и тогда все сложилось бы совершенно по-другому. Но все началось с доктора Ройлотта.

Следует учесть, что все это происходило еще до нашего знакомства с Холмсом, вот насколько давно. Прозвище «доктор» закрепилось за мною уже тогда из-за моей страсти к медицине. Желание осилить эту великую науку, ну, или хотя бы экзаменатора при поступлении в колледж, с годами не ослабевало. Сколько было попыток, уже и не упомню. Возможно, приятели, наградив меня этим прозвищем, подразумевали и некоторую иронию, но мне оно все равно нравилось, прозвище то есть – и из-за солидности, и из-за того, что отчасти отражало мою натуру, отдавало дань моим устремлениям, пусть и не ушедшим дальше экзаменационной скамьи. Нравилось настолько, что однажды я набрался храбрости и повесил соответствующую табличку на своей двери. Доктор Уотсон. И пусть. Только первые пять минут страшно. Во-первых, вовсе не обязательно, что тотчас все набегут с болячками. Очень может быть, что тебя и вовсе не заметят, хоть и доктор, ну и что? И потом, не написано же, какой именно. Я всегда могу спросить, в чем проблема, с чем пожаловали, и сказать, что с этим не ко мне. Я другой доктор, по другим болезням. Какой именно? А зачем вам? Бегите, ищите своего врача, по вашему вопросу и не тратьте время: умереть можно в любую секунду, а мне такие сюрпризы не нужны – я доктор, а не патологоанатом. Так я и жил. Сначала удивлялся, как долго не интересуются, по каким вопросам я доктор. Даже обижался немного. А потом забыл. Настолько, что перестал замечать табличку, которую в первое время натирал до блеска. Натирал, пока никто не видел. Чаще ночью. А тут и сам стал в упор ее не видеть. Пока однажды в мою дверь не постучали, чтобы спросить меня именно об этом. Дело было весной восемьдесят шестого года. Удивительно, но это был тоже доктор. Доктор Гримсби Ройлотт. По счастью, он представился, а я, хоть и растерялся в первые секунды, все же сообразил попросить уточнить, что именно он за доктор. Так вперед него я узнал самое важное о своем собеседнике, и это преимущество позволило мне сделать ловкий ход. Я и раньше представлял себе, что начинающему медику, то есть имеющему вместо образования и лицензии одно только призвание, лучше всего начинать карьеру с психиатрии. Набраться опыта, научиться гладить чужую руку, произносить мягким голосом утешительные слова, интересоваться, какое сейчас число и месяц (главное, самому быть в курсе), а потом уже перейти к более серьезным специальностям. В самом деле, если вы не специалист, то есть как и я не только ничего не закончили, но и никуда не поступили, но у вас есть непреодолимая тяга