Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Рыжий священник кивнул — мол, понятно.

— Но тут очень важное «но». Поймите, я совсем не специалист, с предметом знаком лишь в общих чертах, но мне бросились в глаза какие-то несоответствия в их, если так можно говорить, показаниях.

Я ждал, что собеседник мне поможет, спросит хотя бы — что я имею в виду. Он же просто внимательно слушал и молчал. Свежий ветер слегка шевелил его рыжие волосы, глаза у него, опять же от ветра, чуть-чуть слезились.

— «Ну как, собственно, нам рисуется апокалипсис? — я у них спрашиваю. — Нарастание всяческих безобразий, преступлений страшных. Катастрофы, наводнения, пожары, землетрясения… Солнце и Луна светят не так, как положено им, деревья потеют кровью, камни болтают, брат идет на брата, друг на друга, все как будто сходят с ума, никто ничего не может объяснить, как будто не осталось на свете уже мудрецов. Но вы сами видите, — это говорю я им, — преступления, конечно, творятся, взятки, машины подожгли кое-где, но такое бывало и раньше, а в остальном никаких особых особенностей ведь и нет. Ни деревья кровью не истекают, ни камни не заговорили. Погода, как нарочно, спокойная, ясная. Не говоря уже о землетрясениях».

Священник только несколько раз кивнул на протяжении моей речи. Становилось холодно, этот двор за храмом напоминал аэродинамическую трубу — так нас освежало. Солидного вида дьякон прошествовал из церковной лавки обратно в храм, не взглянув в нашу сторону.

— «И главное…» — это я им говорю, а их не один человек и не пятеро — больше. И люди, в общем, неглупые, личность, в общем, у всех сохранна, как у нас говорят, только отклонения некоторые. Так вот, я говорю: «А мессия где?» Они не могут ответить. Президент — я имею в виду нашего президента — это президент, мы его знаем. Не Обама же. Может, для кого-то он и кажется похожим на мессию, но, честно говоря… Одним словом, я у них спрашиваю, вернее, говорю им: «Нет, нет никаких признаков вашего конца света». А они говорят: «Есть!» И очень настаивают. Иногда до скандала.

Про скандал я, конечно, присочинил, но уж больно хотелось пронять собеседника.

Священник достал платок и промокнул нос. Я продолжал, дошел до самого важного момента и был уверен, что вот тут-то он раскроется.

— И начинают, вы представляете, приводить примеры, разные случаи. Причем все эти случаи сомнительного, я бы сказал, свойства. Один говорит, что у него сын хочет отдать почку какой-то малознакомой девушке, а то она умрет, другой говорит, что в детский дом перевели вдруг миллионы денег, милиционеры, виновные в наезде и попробовавшие уйти от ответственности, гибнут один за другим, охранники отказываются от мелких взяток, взрывается автобус, и страдают только виновные…

Я остановился, хотя собеседник готов был слушать и дальше. Просто я почувствовал, что на таком свежем ветру, в лучах такого яркого холодного солнца мои истории кажутся какой-то спутанной жалкой чепухой. И еще я понял: он мне не поможет. Надо выгребать к концу разговора самостоятельно.

— У меня к вам такой вопрос… Нет, есть набор наших обычных психотерапевтических приемов, с помощью которых мы купируем такие состояния, такие фобии, но, поскольку тут налицо явная и большая, так сказать, религиозная составляющая, мне хотелось бы просить вас о помощи.

Он молчал.

— Вы, наверно, знаете, что психиатры — некоторые из них, в некоторых случаях — считают, что отдельных больных надо не таблетками пичкать, а отправлять к бесогону. И не расценивают это как свое профессиональное поражение. Шизофрения и одержимость не одно и то же. Да, так вот, скажите, как вы у себя в церкви успокаиваете таких, поджидающих конец света?

Да скажет ли он хоть словечко! Словечко! Я ведь ждал, что в ответ на мои откровения получу как минимум товарищеские объятия. «Конечно, друг дорогой, и у нас почти то же самое. Взлет непонятно откуда берущейся справедливости. Безумные старухи на исповеди не обвиняют друг друга в попытке отравить, а восхваляют соседей, дворовые хулиганы превращаются в тимуровцев, воры и растлители принародно каются, лупя шапками о землю! А злостно нераскаявшиеся, как Ирод, покрываются экземой или подхватывают открытую форму туберкулеза».

Я вздохнул. Весь напор во мне кончился, я мечтал куда-нибудь исчезнуть из-под взгляда этих слезящихся умных глаз.

— В общем, как видите, пришел за советом. Как мне быть с этими апокалиптиками? Церковь должна же, тысячелетний опыт… может, я просто не теми словами, может, я сам слишком поддался этим настроениям? Ведь не только врачи действуют на больных, но и наоборот.

— Скажите, а вы сами верующий человек?

Голос у него оказался приятный, мягкий.

— Я крещеный, но, к стыду своему, в церкви бываю нечасто. Венчания да отпевания.

Он понимающе, безо всякой иронии и даже без осуждения, кивнул.

— Вы попробуйте сходить к причастию. Ну сначала надо попоститься денька три хотя бы, исповедаться. Ничего нельзя получить не потрудившись. Да, скоро начинается Великий пост. Приходите, послушайте канон Андрея Критского, еще его называют — покаянный канон.

— Но…

— Все начнет проясняться само собой.

Я опять хотел сказать какое-то «но». Он только улыбнулся мне, перекрестил, хотя я и не просил благословения, и сказал, удаляясь:

— И не надо считать, что я был к вам невнимателен.

Я был то ли в ярости, то ли в растерянности. Медленно двинулся вон, к выходу из церковной ограды. Этот мальчишка меня просто-напросто щелкнул по носу. Честно признаться, я рассчитывал на другое. Что он мною заинтересуется, что ли… Все же не каждый день к тебе вот так обращается взрослый, незаурядный (это же видно!) человек, психотерапевт, с серьезным таким вопросом: «Конец света, блин!»

Церковь должна привечать, а не опускать! Тут храм, а не пресс-хата. Ну, Василиса… А к попам я больше не пойду. Как-то у них все так, что не подступишься. Будто блокировка стоит. Все не для тебя. Да, и надо признать: неубедителен я был. Кроме того, когда вокруг так светло и прохладно, не верится ни в какой апокалипсис.

Нет, нет, все не то, не то!

* * *

На столе уже стояла бутылка коньяка, между тарелками с бастурмой и тарелкой красного лобио. Принесли две бутылки армянской минеральной воды, долму, шашлык.

Пока накрывался стол, Гукасян смотрел мне в глаза; у него красивый, чуть заплаканный взгляд. Он вздыхал, и можно было понять, что он на что-то решается или уже решился.

Выпили по рюмке. Возможно, мне не нужно было этого делать. Человеку, принявшему угощение, трудно отказывать тому, кто его угощает. Сказать честно, я догадывался, о чем