Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

В то же время с чего я решил, что эти «саркофаги» предназначены для взятия проб психического секрета? И вообще, кто их видел, кроме безумного Ипполита Игнатьевича?

Но даже если хам Пятиплахов и сильно преувеличивает (на полях списка пригорюнилось с дюжину вопросительных знаков), все равно картинка вырастает ух ты какая! Даже если вычеркнем Сухорукова, Сабониса, генерала Шаманова, Никиту Михалкова, Александра Овечкина, Леонида Якубовича — все равно когорта остается крепкая.

Зазвонил телефон.

Я специально не включил телевизор, чтобы новая порция дурацких известий не сбила меня с исследовательского настроя.

Савушка.

Никогда мне не хотелось его послать так сильно, как сейчас. Даже там, в камере с гниющим провокатором. Но тем сильнее изобразил я радость от его звонка. Мы в ответе за тех, кого соблазнили. Откровенно говоря, тогда, двадцать уже лет (с лишним) тому назад, переспав с его женой, я как бы усыновил Савушку. Мне стало стыдно, когда они поженились. И трудно было общаться с ним. Не появилось, как можно было ожидать, подлого чувства превосходства над парнем — я спал с твоей женой, дурачок. Я почувствовал, что обязан его опекать. Я ни разу после его женитьбы не покритиковал его убогие стишата. И от Надьки держался на предельно возможном расстоянии. Получается — мы скованы одной цепью. Я из химии — в журналистику, а Савушка — в литературу. Из всех десятков и десятков химиков только мы двое перевалились в гуманитарную лодку. Просто перст какой-то. Сколько раз он мне говорил, что это «не просто так», что «мы особенно, душевно близки друг другу». Юмор скверный, да еще и черный.

— Чего тебе?

— Ты извини, что так рано.

— Да, рановато.

— Ты спал?

Я пересилил себя и ответил довольно отчужденно:

— Да, решил сегодня выспаться.

— Ты знаешь, мне что-то тревожно.

Я вспомнил все его радостные завывания по поводу того, что он вот-вот станет дедом. Меня тоже радовала эта перспектива. Я решил для себя: с появлением внука у Савушки разрешу себе отправиться на волю из мною же придуманной клетки вины. Придумаю повод и поссорюсь. Хватит!

— Что, осложнения у Катьки?

Катька — его дочь.

— Да нет, беременность протекает нормально. Я про другое.

— Про какое? — Я чувствовал, как растет мое раздражение.

— У тебя не бывает такого чувства, что все как-то не так?

— Не понимаю. — Я начал поцокивать ручкой по списку Пятиплахова.

— Люди стали немножко как бы другие. Ведут себя как-то…

— Как?! — Я с трудом сдерживался: а может, взять и прямо сейчас послать его, чем не повод для ссоры?!

— Так сразу и не скажешь. А может, это со мной что-то, а, Жень?

— «Со мною что-то происходит»? — Я перешел со стула на диван — только лежа я мог продолжать эту беседу.

— Нет, не про то я.

— Ты телевизор смотришь?!

— Зачем? Тут природа: иволга какая-нибудь свистнет, и мне достаточно этого сигнала — живем!

— Насчет того, что тут у нас происходит, ты, значит, не в курсе?

— Что там у вас — Черкизовский рынок закрылся? Тоже мне событие.

— Слушай, ты мне надоел, я иду спать.

— А-а, ты спал…

«Да, — захотелось мне крикнуть, — спал с твоей женой!»

— Ты бы все же выбрался.

— Я не люблю природу.

— Я уже, Жень, не про природу. Глянешь своим взглядом на здешних людей и, может, растолкуешь мне, что с ними происходит. Или со мной.

— Так что с ними? Пример приведи какой-нибудь, факт.

— Не-ет, ты не понимаешь, это тоньше, чем факт, это, знаешь, полувзгляд, интонация человека меняется, всей личности тонкий порядок. Такие души, такие люди! И глубина, и простота. Русский человек — это ведь омут, но в глубине которого бьет родник.

— Пиши, Савушка, стихи.

Он вдруг тяжело, протяжно вздохнул:

— Сжег я все.

Только бы удержаться и не сравнить его с Гоголем.

— Почему?

— Да дрянь это все. Незачем.

И он повесил трубку.

Некоторое время я матерился. Влез, вторгся, все затопил своей бездарной унылостью. То, что он не поэт, я знал слишком давно. Может ли быть поэтом человек по имени Савелий? С сегодняшнего дня я разрешаю себе не считать моей проблемой качество его текстов. Прочтет какую-нибудь очередную утреннюю дрянь — обматерю.

Стоп!

Кольнуло в глубине сознания. Не про то я сейчас. Не про то. Савушка мне что-то подсказал, а я не понял. Чувство превосходства ухудшает мысленный обзор.

Вот оно — до Савушкиной Мстёры отсюда километров… Порядочно, а он тоже что-то почуял. Неужели башня Кувакина добивает и туда?! Или дело все же не в башне? ОНО дотянулось?

Я посмотрел на свой рукописный список, и теперь он мне больше не казался «секретным материалом». Скорей всего, природа происходящего… Я встал и пробежался по квартире. А ведь неплохо было бы сейчас взглянуть на Савушкиных мужичков. Впрочем, если не видел их никогда прежде, как замечу разницу?

Тупик? Остается только ждать? Чего ждать? Откуда?

То, что придет, почти наверняка будет труднопереносимо, оно вмешается не только в порядок жизни, но захочет нарушить и что-то в моем сознании. Что из этого соображения следует? Надо подготовиться! К чему? Будем считать это неизвестное — противником, поэтому нужны рвы, надолбы, «ежи». Если ошибусь — переплачу за страховку, не страшно. Хуже, если окажусь голышом в метель.

Итак, надо произнести слова. Кривляясь от острого чувства неловкости, хотя и некому было за мной наблюдать, я выдавил: «Конец света». Сколько раз произносил это за последние дни — и ничего внутри не царапало. Потому что произносил не всерьез. А вот когда приперло… Знаю теперь, что такое «современный человек» — человек, который не в состоянии произнести эти слова всерьез. Душит стыд. Даже не сами слова, а смысл, смысл, стоящий за словом, принять всерьез никак невозможно. Так, говорить о смерти и бояться смерти не одно и то же. То есть я сейчас должен — в известном смысле — «умереть». Думать и вести себя так, как будто «конец света» есть то состояние, в которое постепенно и неуклонно приходит окружающий мир.

Что у меня есть в загашнике на такой случай?

Я грустно оглядел свою «библиотеку» — нестройное скопище разношерстных книг, большей частью мною прочитанных или хотя бы просмотренных, но включающих в себя довольно большой набор тех, которые я не прочту никогда. Всякий раз в сердце появляется льдинка, когда я взглядом натыкаюсь на корешок тома, купленного год, два, пять лет назад по сходной цене на «сливе» и заброшенного в закрома для будущего чтения. Как нагло мы обращаемся с