Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

О девочке.

Она сидела в другом конце кафе. Рядом с ней находилась пожилая восточная женщина в черном платье и черном платке. Она сидела, положив свои натруженные руки на колени, и терпеливо глядела, как Майка ковыряется фломастерами в распахнутой тетради.

Забавно. Я уступил девочку Коноплёву, а она у Гукасяна. Разбираться в этих неправильностях мне было лень. Я устал. Коньяк был кстати. Я не сопротивлялся его согревающему вторжению. Раньше мне казалось, что Рудика мне будет труднее простить Нине, чем Коноплёва. Не потому, что он «не наш». Он, кстати, больше «наш», чем молдавский белорус, он коренной москвич, в отличие от меня. А теперь мне совершенно одинаково наплевать на то, что она изменяла мне с Гукасяном и Коноплёвым.

Вот на девочку стало не наплевать. И вместе с тем теперь мне ясно, что поздно на эту тему разводить переживания.

— Знаешь, я подумал, что будет справедливо, если она останется у меня.

— Справедливо? — Я оторвался от бастурмы.

— Справедливо, — подтвердил он и начал объяснять, какой именно смысл вкладывает в это слово. Он не хотел, чтобы я подумал, будто он подсчитывает количество съеденных Майкой цыплят и абрикосов в его кафе, и не хотел напоминать, что в «те» времена он фактически содержал Нину.

— ?

Немного смущаясь, как интеллигентный человек, вынужденный говорить на неинтеллигентные темы, он открыл мне, каково было истинное состояние дел в семействе Нины тогда. На самом деле отец ее попал в скверную историю. Да, он был обеспеченный человек, знатный, директор института, это верно, но его обвели вокруг пальца какие-то аферисты, и ему пришлось расстаться почти со всем своим имуществом. Даже с шубами. И Нина, и сестра ее Оля ютились в какой-то убогой обстановке, так что та помощь, что оказывалась им Рудиком, помощь продуктами и мелкими вещевыми подарками, была для них «большим подспорьем».

Было забавно наблюдать, как он выговаривает слово «подспорье». Да, он коренной москвич, но слово «подспорье» не приручил.

Я спросил о парикмахерской. Он подтвердил: да, была парикмахерская, но позже, уже не при нем — он тоже отстранился рано, когда распался наш треугольник претендентов, за что себя и корит теперь. Не захотел взваливать на себя груз. Он знал, почти знал, что Нина была женщиной свободного, «городского» поведения. Это его отпугнуло. За что теперь стыдно. И поэтому он считает — его долг взять на себя все заботы о Нине и девочке. Надо платить за собственное «некрасивое поведение».

— Это будет справедливо, — повторил он.

Я слушал его и внимательно, и невнимательно. Теперь мне было понятно, почему Нина никогда не приглашала меня тогда домой. Сначала я думал — презирала, как плебея, держала на дистанции. Потом я думал, что она стеснялась внезапной нищеты. Теперь, пожалуй, надо думать, она просто не хотела, чтобы я там увидел Рудика или Вадика. Судя по всему, они живали у нее временами.

Рудик хочет взять ее в жены? Кажется, так. Очень подмывало выложить ему результаты своего расследования. Коноплёв отмахнулся. Кстати, я не понял: ему все равно, или он прощает Нине это? Интересно, что скажет Гукасян. Правда, это будет классическая подлость с моей стороны. Кажется, никогда я еще не делал таких откровенных, явных гадостей. Всегда мои гадости совершались в сопровождении смягчающих обстоятельств.

Очень подмывало. Что мне этот Рудик? Что мне его доверительность?

Он сам начал. Справедливо. Я поймал себя на том, что само это слово намного мне интереснее, чем вся эта наверченная вокруг Майки ситуация.

— Так что ты скажешь?

— А что я должен сказать?

Он засопел, разлил коньяк по рюмкам. Ему было трудно говорить. Это было так смешно, что я захохотал.

— Мне надо, чтобы ты согласился, что лучше будет, если я буду заботиться о девочке и Нине.

Он ждал моего ответа, а я жевал виноградный лист с мясом. Очень вкусно. Но ежели вдуматься, то я сейчас продам своего, может быть, ребенка за еду. Правда, я недавно его продал вообще неизвестно за что.

— Скажи, Рудик, а вокруг тебя в последнее время ничего странного не происходило?

Он смотрел на меня с болезненным непониманием в глазах. Я объяснил, что имею в виду, уже научившись коротко и ясно формулировать свой «апокалиптический» интерес. Он грустно помотал головой, а потом встрепенулся:

— Два мальчика. Два мальчика уехали в Карабах.

— Зачем?

— Сказали, что там скоро снова будут стрелять. Хотят защищать. Ни с того ни с сего уехали. Хорошая московская работа, прописка, девушки — все было, а они в Карабах.

Я съел еще одну виноградную колбаску.

— И больше ничего? Других таких случаев не было странных?

Он явно уже был неспособен собраться с мыслями, всем своим видом просил его пожалеть — не путай меня, ответь!

— Я не знаю, что будет справедливо, Рудик. Одно тебе могу сказать — я не буду девочку тащить к себе. Но если она сама…

— Нет, нет, — радостно засуетился он, — она тебя не любит и Вадима тоже, я сам у нее спрашивал.

Я посмотрел в сторону старушки и девочки.

Рудик засуетился:

— Нет, я не совсем то сказал. Я хотел сказать, что ей здесь, у меня, больше нравится, а у тебя, в смысле с тобой, нравится меньше.

Я встал. Мне было немного обидно, что Майке нравится со мной меньше, чем с Рудиком, но я успокаивал себя тем, что по-другому нельзя.

* * *

Как только я уселся в кресло в своем вроде как закрытом «Зоиле», позвонила секретарша Петровича. Оказывается, он на работе в настолько вечернее время и «жаждет» меня видеть. Я не понял, чье это выражение — девушки или самого шефа, — но нехорошее предчувствие появилось.

И не обмануло.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к спинке дивана. Пиджак косо свисал со стоящего рядом стула, как будто терял сознание. Галстук острием лежал у Петровича на плече. В глазах горело горе.

Сколько дней я не был здесь?..

— Сядь.

Я оглядел кабинет и понял, что, если куда-нибудь сяду, мне будет его не видно, и остался стоять. Ему было все равно. Он отхлебнул из прятавшейся за его боком бутылки.

— Ну, рассказывай уже.

Он кивнул, отхлебнул опять.

— Они сделали это.

Дело было вот в чем: Родя обманул папу, запудрил ему мозги разговорами о том, что врачи не рекомендуют ему жертвовать почку умирающей девушке, потому что он сам рискует умереть. Папа успокоился, думая, что дело тем самым закрыто. А это была маскировка. Сын сбил отца со следа. Слежка была снята, и он нырнул всем своим огромным, но беззащитным перед хладнокровными скальпелями телом в оговоренную больницу.

— И что? —