Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Оказывается, он и девчонку обманул, Родя этот. Иначе бы она не согласилась на подарок. Великим конспиратором себя проявил, «провернул громоздкую, многоходовую операцию и добился, чтобы ему назначили операцию, сволочь!». Документы в полнейшем порядке. Родители являются полномочными представителями детей только до совершеннолетия, а дальше дети эти имеют право на любые суверенные глупости.

— Так что там, как все?

Сначала все как бы получилось. Вынули, пересадили. День, два, а потом как началось…

— Я только что оттуда. Всю ночь там. Теперь там Ира.

Я спросил, как она. Супругу Петровича я знал и очень хорошо к ней относился. За нее было даже обиднее, чем за него.

— «Состояние стабильно тяжелое», — сообщил он отстраненно.

Заглянула секретарша, тихо, но твердо сообщила, что до встречи осталось пятнадцать минут. Петрович кивнул ей и стал подниматься с пола, опираясь локтями о спинку дивана.

— Бобёр, — пояснил он виновато, — сам позвонил, хочет отвалить кусок. Сколько я его уговаривал, по полу ползал — стена! А тут — сам!

Я пожал плечами: бывает, хотя и странно. Странно, но справедливо. Петрович много сделал для Бобра в свое время. Чувство благодарности в мире чистогана!

— Извини, Жень, я в душ.

Он, пошатываясь, пошел в комнату отдыха, где у него была оборудована душевая кабинка.

В предбаннике меня остановила секретарша и все тем же своим тихим голосом сообщила, что мне звонили. Кто? Порылась в записях — Савелий Фомин.

— Как он сказал, звонит издалека.

Что за псих, ведь у него есть мой мобильный, мой домашний, зачем со своей восторженной сиволапостью врываться на мое рабочее место.

— Что ему было нужно?

— Сказал, что поговорить. Очень важный разговор. Очень! Голос у него был сердитый. Очень!

— Это такой странный человек. Живет в лесу. Старый друг, вместе учились. Но человек… хороший.

Зачем я ей это все говорю?

— Я пойду.

Она кивнула.

— Ой, вот еще, — спохватилась, — это Александр Петрович велел вам отдать и сказать, что можно опять приделать на место.

Она протянула мне табличку с названием моей фирмы. Да, Петрович — это все-таки Петрович: сам денег он еще не получил, а уже благодетельствует. Жизнь налаживается. Не удивлюсь, если застану под дверьми клиента.

Клиента не было, привинчивание вывески я отложил до завтра. Просидел час в интернете. Нового бреда было там много. Но все как-то… Наметилось даже некоторое однообразие в новостях — при всем различии сфер и областей, где отмечались всплески странностей. В большом мире количество никак не переходило в качество. Капли раскаяния не превращались в дождь покаяния.

Не то чтобы никто ничего не замечал. Комментаторы в блогах и на каналах изгалялись. Об изменении эмоционального климата в городе вопилось отовсюду. Водители теперь, все без исключения, уступали дорогу пешеходам, горы краденых мобильных телефонов лежали в каждом отделении милиции, в некоторых церквях отменили плату за свечи. Я вспомнил своего рыжего попа, и внутри что-то вздрогнуло… Ладно, пусть он один, конкретный, продрогший на ветру, меня отпихнул, но все же не верится, что они всем своим молящимся сообществом не чуют ничего!

Ощущение, что мир медленно, но неотвратимо куда-то катится, стало только сильнее, в потоке фактов и фактиков появился угнетающий автоматизм.

Катится, катится, а куда докатится?

И вообще, видит ли кто-нибудь еще, кроме меня, общую картину, или все торчат в норах своих собственных ограниченных историй. Ведь есть же философы какие-то у нас… Бодрийяр помер, но жив товарищ Хабермас. Деррида тоже. Господа из НАСА, что нового в поведении звездного вещества? Неужели вам с Байконуром нечего нам объявить! Вдруг на нас медленно валился из бездн разумный, но сошедший с ума астероид, и мы наблюдаем вокруг себя уколы его космического безумия? А ведь, и правда, должны же быть какие-то эрозии и флуктуации в области разных точных наук. Вдруг дважды два теперь — девятнадцать, и это можно неопровержимо доказать; клетки перестали размножаться делением; принцип исключенного третьего повсюду дает мелкие досадные сбои; жрецы науки скрывают это от нас, рассчитывая попользоваться особенностями возникающей реальности «тильки для сэбе». Был бы я физик с точным и сложным прибором — о, как бы я к нему припал! А так приходится плавать по поверхности океана знаний стилем «дилетант».

И в самом деле, есть же ненормально умные люди и в нашем городе. Кому-то ведь можно позвонить! Есть же Дугин, Галковский, Руднев, Гиренок, Секацкий (нет, этот в Питере). Позвонить и спросить — как там «Аврора»? А Вяч. Иванов и Гаспаров? И Мамардашвили. Или уж не живы? Но мыслят ведь не только гуманитарии, а сколько умов в физике, химии и технике, и не может быть, чтобы Касперскому нечего было сказать по поводу всего этого!

Товарищ Садовничий, а вы, как хранитель традиций самого Ломоносова, что считаете нужным заявить обо всем этом вы?! Открылась уже бездна все-таки или только открывается?!

Однако, Евгений Иванович, это чистый, наичистейший дурдом — считать, что только ты, ты один во всем объеме видишь и понимаешь масштаб и значение нарастающего процесса. Отнесясь вдруг к себе во втором лице, я ощутил неожиданное и приятное: я, как лезвие из ножен, вышел из себя, и лезвие это сверкало. От неожиданности я совершил неловкое мысленное движение и снова уже сидел в себе по самый эфес.

О, но каково это было! Какое краткое, но пронзительное сияние. Другой опять бы схватился за ручку и стал дергать, но я осторожный человек, даже опасливый. «Тихо, — шептал я себе, — тихо. Пока мне достаточно знать, что этот метафизический танец с саблей, в принципе, возможен. Потом когда-нибудь полетаем, а сейчас над бурным нашим морем — слишком опасно парить. Попахивает сумасшествием».

Успокоим себя тем, что если бы я свихнулся, то не спрашивал бы себя: «А не свихнулся ли я?»

Василиса очень спокойно выслушала мои телефонные, а потом и очные возмущения в адрес невозмутимого молодого священника. Обычно она не решается мне противоречить, когда не согласна, тихо помалкивает, а тут выступила с целой проповедью. По ее мнению, ничего иного, кроме именно такого к себе отношения, я и не заслуживал. Молодой поп меня еще пощадил, потому что наверняка сразу же почувствовал фальшь в моих словах — ну какой ты, Женя, психотерапевт? — но решил не разоблачать, не ввергать в тяжелую неловкость. Он аккуратно и деликатно указал мне ту единственную дорожку, по которой мне следовало бы отправиться в данной ситуации. То есть постись, молись, исповедуйся, а там жди полномасштабного прояснения в душе и сознании.

Возразить мне было нечего. Не кричать же, что у меня своя голова на плечах и я могу