Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Стоп, стоп! Вот оно, это ОНО. Уже и меня начинает колбасить, как Гукасяна и Коноплёва. Я опять — опять! — изыскиваю способ, как мне пострадать в пользу стареющей куртизанки и ее нагловатой дочки?

В тени медведя было довольно прохладно, и я застегнул куртку. В подъезд никто не входил, не выходил. Подбежал старый седой французский бульдожка, но мною не заинтересовался, побрел обратно. К нему сзади пристроилась большая ворона, она перемещалась вслед за ним вприпрыжку приставным шагом, норовя клюнуть в хвост. Иногда ей это удавалось. Собака оборачивалась и обиженно сопела. Хозяйка собаки угрожала издалека наглой птице палкой, ворона же всем своим видом презирала и собаку, и хозяйку.

Однако же пятнадцать, нет, двадцать минут, как девочки моей нет на месте. Это было опоздание в чистом виде, которое не спишешь на пробки. Застряла в лифте? Считать, что Майка — женщина и ей положено чуть-чуть задерживаться в иных случаях, смешно. Жду еще десять минут.

Я подождал пятнадцать минут и позвонил Нине. Выключен. Мило. Какая полезная вещь — телефон. Ты доступен всегда, когда тебе это не нужно, и перед тобой стена, когда тебе нужен кто-то.

Еще десять минут, и все. Что все? Право просто уйти, конечно, за мной. Мне не в чем будет себя винить. Но не слишком ли уж демонстративно я воспользуюсь своим правом снять с себя всякую ответственность за эту девочку?

Мне известен номер квартиры. И что? Я нехотя пошел к подъезду. Пошел медленно, давая шанс Майке выскочить мне навстречу. Стал подниматься по лестнице, чтобы не разминуться с ней. Лифт стоял внизу.

На площадку выходит три двери, мне нужна вот эта. Дважды я поднимал руку к звонку и оба раза опускал. А на третий раз случилось то, что я сотни раз видел в кино: дверь прилегала неплотно. Она была не заперта. Мне всегда казалось неубедительным поведение героев этих фильмов — они всегда заходили внутрь, чтобы нажить себе неприятности. Наверняка внутри — труп. Умнее всего — убраться подальше или хотя бы вернуться к своей песочнице и понаблюдать. Но я указательным пальцем осторожно отодвинул створку и стал медленно приоткрывать ее. Вечное заблуждение: кажется — если делаешь глупость медленно, то она от этого становится меньше.

Передо мною был длинный, узкий коридор, справа — вешалка, увешанная тоскливо пахнущими вещами, под ногами — россыпь мелкой женской стоптанной обуви. Справа одна за другой — двери комнат. Вдалеке слева падает свет, вероятно, там — кухня. Сразу стало понятно, что все происходит именно там. Можно было разобрать неясные звуки, мелькали краткие, легкие тени. Потом вдруг кто-то там отчетливо и выразительно сказал: «Ха-ха-ха». Голосом Майки, кого-то передразнивающей.

Я направился туда. Осторожно. Испугало зеркало за вешалкой, в котором я неожиданно отразился. В комнатах не обнаружилось ничего интересного: столы, диваны, ширма, настольная лампа в виде голой черной женщины. Перед тем как повернуть в кухню, я сделал несколько глубоких вдохов. Там, в кухне, тоже дышали, шмыгали носом, скулили. Это была не Майка, потому что голос девочки произнес поверх этих влажных жалких звуков твердое, злое:

— Я же тебе говорила! Говорила? Нет, ты ответь — говорила?!

Звук пощечины и неразличимый испуганный шепот.

И я вошел.

Майка бросила в мою сторону короткий взгляд, но ни на секунду не смутилась, и деловитое, нацеленное выражение ее лица не изменилось. В руках у нее была бутылка водки. Открытая, наполовину пустая.

Напротив нее сидела пьяная женщина в расхристанном халате, примотанная к стулу бельевой веревкой. Она плакала, водя из стороны в сторону нечесаной головой, и громко шмыгала разбитым сопливым носом. Полуобнаженные, в синих жилках ноги бессильно сучили по полу. Глаза бессмысленно шарились по кухне.

— Ты обещала, обещала, мамочка, что все выучишь. Так вот, отвечай — чем гинея отличается от фунта стерлингов?

«Мамочка» что-то замычала, потом дернулась несколько раз, пытаясь высвободиться из пут.

Майка решительно наклонила бутылку над раковиной и вылила туда граммов сто. «Мамочка» застонала. Девочка брезгливо оскалилась:

— Вот ничтожество! Дергается.

Я стоял и переваривал новость: мамочкой Майки, кажется, является не Нина.

— Опять, скотина, запила, — пояснила Майка, — лечили, лечили ее, Нина горбится на работе, а эта…

Губы привязанной зашевелились, она икнула и пробормотала что-то. Майка, наклонившись к ней, кивнула несколько раз, как удовлетворенная ответом учительница.

— Вот умеешь, когда очень захочешь. Правильно: фунт — двадцать шиллингов, гинея — двадцать один. Заработала, получи.

Она вставила горлышко бутылки в слюнявые губы женщины, та сделала пару глотков.

— Хва-атит, хва-атит. Нина побежала договариваться опять в лечебницу, а эта вырвалась из-под замка, так я ее снова скрутила.

Я теперь знал, почему Майка не пришла ко мне на встречу, но все еще не знал, как мне себя вести.

Майка деловито мне втолковывала:

— Когда выводят из запоя, надо с человеком разговаривать — про что угодно, хоть анекдоты рассказывать, а еще лучше кроссворды, чтобы голова была занята. А немного выпить надо, чтобы сердце не остановилось. Вот я ее и учу. Нине не нравится, что я ее бью, вот она меня и сбагривает то к тебе, то к Рудику поесть. Лучше всего у Вадима, он интересный.

Майка вздохнула.

— Нина говорит — меня нельзя с ней оставлять, а я считаю — можно. Я строгая, она бы у меня уже азбуку Морзе выучила.

— Соплячка, — засопела связанная женщина.

Майка, не выпуская бутылки из рук, сделала один шаг и, слегка подпрыгнув, носком кроссовки нанесла женщине грациозный удар. Та глухо вскрикнула и медленно завалилась набок, со звоном и дребезгом разметав большую компанию пустых бутылок у газовой плиты.

Я схватил Майку поперек живота, не давая ей возможности второй раз накинуться на мать. Она извивалась: дико гибкое, злое, ускользающее тело. Я все же совладал с нею. Держа ее под мышкой правой рукой, левой стал за спинку кресла поднимать стул с женщиной.

Майка хихикала и вещала:

— Зачем живет такой человек?! И дочери, и сестре портит жизнь, мужиков пьяная наведет, все распродаст. Зачем ты ее жалеешь?

— Я ее не жалею.

— Врешь. Ее не поднимать надо, а на помойку прогнать.

— Она, насколько я понимаю, твоя мать?

Восстановился статус-кво. Мать сидела, изнывая, на стуле, дочь стояла у раковины, уперев руки в боки, как домашний оберкапо.

— Ну и что, что мать. Нина круглыми сутками убирается то здесь, то там, а эта все пропивает.

— Так она уборщицей работает?

— Да, — услышал я голос сзади.