Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Нет, нет, не может же ничего вообще не быть. Как минимум существует одно место, откуда хлещет этот не вполне вразумительный психический ветер: «Аркадия». Прибежища масонов, алхимиков и сталинских наркомов. Исконная червоточина в теле Подмосковья. Не зря же вокруг нее все так упорно вертится. Тот же Пятиплахов туда мчится. Генерал что-то знает сверх того, что знает от меня. Но к последним тайнам не допущен. Едет скорее на разведку, чем с инспекцией. И немного дрейфит: а вдруг там его встретит какой-нибудь секретный маршал и шуганет за преступную самостоятельность? А он на меня покажет: немного помогаю частным порядком старому другу, который заботится о судьбе дедушки-соседа. Кстати, надо бы сказать Пятиплахову, что Ипполита Игнатьевича турнули из «Аркадии».

Или не надо?

Мое настроение волнировало, как поезд на «американских горках».

После неудачи в предбаннике церкви Воскресения Христова я был согласен на любые тайные ведомства. Но, только-только смирившись с гипотезой о том, что идет секретное манипулирование аурой мегаполиса с помощью антенны над «Аркадией», я тут же начинал склоняться к тому, что идея участия в деле сил высших привлекает меня больше.

Но подъезжаем. Сейчас многое выяснится.

Если «Аркадия» — фээсбэшная фирма, Модест должен встретить нас не сам, а выслать группу захвата. Нацепить «браслеты» и бросить в тайный подвал, куда-нибудь под шестиугольное основание кувакинского храма, до выяснения.

Или нет — он, конечно, выбежит к нам лично и ласково улыбаясь, чтобы усыпить бдительность. Ему надо потянуть время, пока та же группа захвата примчится на объект по его вызову, — он же не знает, что мы едем к нему. Или знает?

Но возможно и третье: этот вялый интеллигент есть инженер Гарин наших дней?! Варит под двойным прикрытием — косметического салона и секретной госконторы — свое персональное зелье. Поверить, что он работает исключительно от себя, я до конца не мог. Но и исключать такую возможность полностью не имел права. Модест Михайлович мог быть и случайным открывателем редкого эффекта. Но он Ракеев, и в случайности в таких делах верится слабо. И время счастливых одиночек миновало, любой приличный результат в науке — итог работы коллектива. Или все-таки он гениальный, но наивный ученый, и на него кто-то волевой и решительный наложил лапу. Готовится заговор: новый ГКЧП рвется к власти, но предварительно считает необходимым обработать мозги народа. А Пятиплахов просто тот неудачник, что в последний момент не взят в команду по причине хотя бы своего алкоголизма? И едет мстить?

Тогда получается, что я на обочине, в куче человечьих очистков, срезанных со здорового питательного клубня. Вместе с генералом. И в утешение себе я могу забавляться мыслью о каком-нибудь «конце света».

Но мысль о политическом заговоре с новыми медицинскими наработками представляется какой-то все же промежуточной. Да, пусть новый ГКЧП возник и Модест со своими неизвестными возможностями силен, но все это — лишь реакция на дыхание того настоящего страха, что нависает над всеми нами. Никакой президент, никакой Совет Федерации и Генштаб, если даже они приведут в полную боевую готовность все наши ракеты, всех хакеров и психотерапевтов, не смогут этому противостоять. Одно связано с другим, что-то временно выходит на первый план, что-то таится пока в полумраке мира неузнанным.

Или… Я изо всех сил тряхнул головой. У меня появилось нестерпимое желание хотя бы на пару минут прекратить всякое думание. Ибо каша же в голове, раскаленная, но бессмысленная каша.

* * *

Итак, когда мы вошли в заведение Модеста, нас там не испугались, но и не обрадовались нашему визиту. Проводили в предбанник «сталинского» кабинета, предложили погрузиться в кожаные кресла и ждать.

Пятиплахов попытался напомнить, кто он такой, секретарь кивнула ему — мол, еще раз рада, но ждать придется.

«Готовят группу захвата», — сказал я себе, ни секунды в это не веря.

— Набивает, собака, себе цену, — выдохнул генерал — и так мощно, что секретарша, кажется, ощутила на себе особенность его дыхания.

Я оглядывался, ища в окружающей обстановке признаки, по которым можно было бы определить наше непосредственное будущее.

Дверь в кабинете Модеста приоткрылась. Мы увидели плечо какого-то человека, но большей частью он оставался еще в кабинете, разговаривая с кем-то. Затем дверь отворилась шире и выпустила высокого, очень дорого одетого человека с очень грустным лицом.

Он прошел мимо нас, мельком глянув, и вдруг кивнул генералу. Тот тоже кивнул и даже чуть икнул от неожиданности. И тут же уткнулся своим перегаром мне в ухо, сообщая, что это заместитель такого-то министра, — говорил так быстро, что я не разобрал какого. У него сынок, видимо, тут лежит. Сынок непростой — Пятиплахов шумно сглотнул слюну — лидер одного очень своеобразного молодежного движения. Собрал ненормальных и срывает разные официозные сборища. Одно время это даже кое-кого веселило. Парень с остроумием, не то что этот туповатый гнусавый Лимонов. А недавно парень рехнулся и сжег дачу отца. Глаза Пятиплахова горели странным воодушевлением, чем-то он был очень порадован в тайных изгибах своей генеральской души.

— Прошу вас, — пригласила секретарша.

Модест Михайлович встретил нас, держа у виска трубку телефона и кисло улыбаясь, и было непонятно, к чему относится эта улыбка: к нашему визиту или к сообщению из телефона.

Он меня узнал, но не выразил восторга. Опять господин журналист приехали и вот генерала сюда привезли, и кажется, пьяненького. Что же мне с вами делать, упорный вы мой?

Мне было неловко, и я даже растерялся. Собирался быть зрителем при сцене бурной атаки большого комитетского чина на оборонительные порядки сомнительного приватного заведения, а оказывается, сам должен работать первым номером. Как я не люблю оказываться в таких ситуациях. Что было делать — начал что-то мямлить.

Модест Михайлович усадил нас к своему наркомовскому столу и, играя выключателем кремлевской лампы, легко, даже небрежно, отбивал мои плохо подготовленные наскоки.

— Вашего Ипполита Игнатьевича я выгнал. Старик здоров, как только может быть здоров такой старик. Одно время было у него что-то вроде шоковой реакции, потом он какое-то время пытался нас дурачить, но делать это долгое время, поверьте, невозможно. А потом он украл телефон у одного нашего сотрудника.

— И вы выгнали больного человека… — попробовал я обострить.

— Я повторяю: он здоров, здоровее всех нас. Надо знать породу этих сталинских соколов. Нервы — стальная поволока, простата как у гимнаста…

— Он честный человек, он позаимствовал телефон, чтобы сообщить мне…

Модест грустно и устало улыбнулся:

— Давайте оставим это.

— Но вы же знаете его историю. Жена под колесами, потом — еще два необъяснимых несчастья. Потом —