Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Генерал вдруг скорчил мгновенную гримасу и дернулся — кажется, ему с трудом удавалось держать себя в рамках приличий. Я перестал его понимать.

— Вам лучше оставаться здесь, Модест Михайлович. Во-первых, вы вряд ли чем-то сможете помочь в поисках. Есть и второе соображение — ваша дочь рано или поздно сама явится сюда.

— Ко мне? Исключено! Она считает меня чудовищем, я занимаюсь, по ее мнению, жуткими вещами. Я…

— Сюда, но не к вам.

— ?

— Вы же сами сказали, что здесь лежит этот парень, он лидер их шайки.

Модест Михайлович захлопал глазами, но понял все быстро.

— Идемте!

Мы быстро спустились на первый этаж.

— Я бы на вашем месте запер кабинет, — заметил генерал.

— Я запер.

Меня обрадовало то, что нечто затеялось. И без моего прямого участия. Можно было отложить всю свою головную кашу на потом: конкретное дело снимает с повестки дня абстрактные переживания. Я быстро шел по коридору за этими двумя озабоченными господами в почти расслабленном, хотя и очень подавленном, состоянии. Ой, не отказался я бы сейчас от какой-нибудь таблетки или освежающей процедуры.

Они о чем-то деловито переговаривались. И вот мы уже под тихим мартовским дождем, фонари маленькими радугами отражаются в мокром асфальте. Сильно и неприятно пахнут голые мокрые кусты, растущие вдоль дорожки. Небо — огромный пласт влажной черной ваты; возможно ли, чтобы оттуда явилась угроза нашему миропорядку? По крайней мере, не в настоящий момент.

Медсестры встретили шефа у входа. Было видно — волнуются. Модест сразу погнал всех к палате нового пациента. Мы стали пялиться сквозь прозрачную дверь.

— Спит! — доложила сестра, дававшая таблетки.

— Надо войти, проверить! — сказал генерал.

— Не дай Бог, проснется, — отмахнулся доктор.

Я вспомнил Ипполита Игнатьевича, он лежал в такой же палате. Очень похоже лежал.

Мы всей гурьбой прошли на пост.

— Почему камеры не включены? — спросил строго Пятиплахов.

— У нас нет камер, — виновато сказал Модест, — все-таки не режимный объект. Тут всего два коридора к тому же.

— Сэкономили, — неодобрительно пробурчал генерал. — Ладно, показывайте дальше. А вы, — обратился к медсестрам, — все же пробегитесь по коридорам.

Модест Михайлович хотел что-то возразить, но ему трудно было собраться с мыслями, а Пятиплахов продолжил:

— Нам отсюда уходить нежелательно. Рано или поздно ваша дочь придет сюда вызволять своего… даже не знаю, как сказать, чтобы не задеть.

Пресловутые капсулы произвели на меня огромное впечатление одним своим видом. В них чувствовалась огромная разумная мощь, внешнее их оформление действовало так же, как вид очень дорогой машины — «бугатти» или «мазератти». Когда смотришь на нее и понимаешь, что вся эта роскошь не просто так, а с большим значением и смыслом.

Они стояли острыми никелированными носами встык, как бы созерцали друг друга на рауте, и оставались явно довольны видом и состоянием визави.

Генерал обошел их кругом. Он был возбужден, похоже, даже разрываем некими предвкушениями, потирал руки и оскаливался.

Модест посматривал на часы, хотя что они могли ему сказать, кроме того, что вокруг ночь?

— А знаете что? — спросил вдруг генерал.

— Что? — поинтересовались все мы, даже медсестры, как раз вернувшиеся из рейда по коридорам.

Им генерал мигнул, говоря, что пока они свободны. Девушки поглядели на директора, но он никак не отреагировал на то, что командование в данной ситуации переходит к другому человеку. Они удалились.

— Так вот, — начал Пятиплахов, шумно вдыхая и выдыхая воздух.

Модест смотрел на него почти затравленно.

— Да не волнуйтесь вы. Насколько я понимаю, дочь ваша не только член этой, так сказать, организации, но и подруга лидера.

Это добило Модеста, он приложил лоб к холодному никелевому боку одной из капсул.

— Вот! — перехватил его движение генерал. — Пока то да се, мы испытаем в действии ваши чудо-приборы.

Не давая никому опомниться, Пятиплахов объяснил, что надо сейчас же включить одну из машин и провести сеанс с живым человеком. В «космонавты» он предложил меня.

Я сумел только выпучить глаза — так же, впрочем, как и Модест. Мы смотрели друг на друга и были очень похожи на две капсулы. А Пятиплахов быстро вываливал свои аргументы. Они были разные: и веские, и глупые, и те, которые еще надо обдумать.

— Я все равно пока не могу лезть внутрь: вы, Модест Михайлович, нуждаетесь в моей поддержке, а Евгений Иванович… посмотрите, в каком он состоянии — на грани нервного срыва. Нет, за гранью!

В первый момент мне хотелось что-то возразить. Но уже во второй я должен был согласиться, что нуждаюсь в какой-то поддержке своей расшатанной психической конструкции. Пусть даже и в «промывании мозгов». А что? Великолепная идея: вычистить всю ненужную грязь из башки. И тогда, наверно, уймется эта нудная, ноющая тревога, от которой нет никакого спасения вот уже сколько дней. Пострадает личность? Да фиг с ней, пусть страдает! Что уж такого в моей личности ценного… К тому же не я первый — сколько там перебывало народу. Это ведь даже не операция, это с гарантией возврата.

Я согласился раньше, чем Модест Михайлович. Но директору от генерала было не отбиться. Он умел убеждать, тем более что Модест был ранен мыслью о дочери, а генерал умело поворачивал в его сердце рукоять этой тревоги, когда было необходимо. Как-то он сумел связать накрепко идею моего засовывания в капсулу с фактом влюбленности дочери директора в спящего неподалеку экстремиста.

— Раздевайтесь, — в конце концов было сказано мне.

Тут я вдруг немного задергался. Не будут ли со мной делать чего-нибудь? Когда стал упираться я, тут уж включился Модест, как будто ему стало обидно за то, что кто-то смеет отвергать его помощь и сомневаться в ней.

Пришлось скинуть пиджак, рубашку и ботинки, подогнуть брюки. Сестры работали в четыре руки, и я вмиг был облеплен датчиками, как при кардиограмме, да еще кучей неизвестных приспособлений. Внутри капсулы было достаточно просторно, мое ложе, видимо, электрически подогревалось, руки и ноги располагались вольно, нигде ничего не жало, не давило. Сестра, безболезненно запустившая мне в вену катетер, мило, подбадривающе улыбнулась и прошептала: «Не волнуйтесь, это почти приятно!» Я тоже попытался улыбнуться ей в ответ. Судя по ее лицу, на моем выразилось что-то несообразное. Это потому, что в самый момент улыбки на меня накатила мысль: «А зачем ты все это затеял, Евгений Иванович? Ты во что впутываешься?!» Но поздно, поздно что-то менять. Начала набегать на мое лицо тень — это опускалась крышка. Чей-то голос — не Модеста, не