Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

я признал свое поражение — не для меня взойдет заря, но тут же решил — глупости, надо хотя бы войти и понять, почему там темно. Протянул руку к ручке, но дверь отворилась сама, и передо мной появился крупный, великолепно одетый мужчина, с шапкою в руке. Я, не умея подобрать подходящие слова, спросил его движением рук и растерянной мимикой — мол, что это, и как это все понять?

— Да уже час как канон идет.

Вот оно что. Они не одновременно начинают во всех храмах. Но откуда я мог это знать?

Мужчина обогнул меня, остановился и сообщил, хотя я у него не спрашивал, что он спешит по важнейшим делам, а последние песни сам прочитает дома. И резво исчез. Я был рад за него, у него имелся выход из положения, в то время как меня терзала сплошная неясность. Хотел отделаться малыми тратами души, прыгнуть в последний вагон. И промахнулся. Было очень стыдно.

Местная старушка, вся в черном, с очень бледным и морщинистым лицом, смотрела на меня с непонятным выражением, держа веник наперевес. Знал я этих церковных старушек, сейчас она меня…

— Да не убивайся ты, — сказала она.

Оказалось, что Андрея Критского еще будут читать один раз, во время великого поста.

Я виновато кивнул и пошел к выходу.

Вышел из церкви, разумеется, понурившись. В тупой сосредоточенности, которую стыдно называть задумчивостью, добрел до ограды. Вспомнил, что, уходя, не перекрестился. Вернуться? Нужно ли церкви это от такого, как я? Но вернулся. Перебарывая острейшее чувство неловкости, осенил себя крестом.

Так. Куда теперь? Если я не нужен здесь, то где я мог быть нужен…

* * *

Он сидел на подоконнике и грыз семечки. Я сразу понял, что он ко мне. Вернее, за мной. На площадку выходили двери четырех квартир, но я знал — надеяться мне не на что. Мне было все равно, до того плохо.

— Можно, я хотя бы приму душ?

Он дружелюбно, но отрицательно покачал головой:

— Мы спешим. — И спрыгнул с подоконника.

Я достал телефон и набрал номер Марченко. Он долго не откликался. Наконец я услышал слабый, совсем не командирский голос.

— В чем дело? — поинтересовался я весьма недовольным тоном. Почтения к больному заслуженной чахоткой подполковнику я уже давно не испытывал, только немного жалости.

— Что тебе от меня нужно? — задал подполковник мне неожиданный встречный вопрос почти плачущим голосом.

— Это я хотел у тебя спросить. Ты, я вижу, болеешь, а я не врач. Для чего я тебе нужен, подполковник?

Он несколько раз страшно, с клекотом кашлянул. Выдавил:

— Оставь меня в покое.

Так.

Любитель семечек наблюдал за мной с любопытством, даже перестал работать челюстями. У него был приказ, но, возможно, он сейчас будет откорректирован.

— Я сейчас дам трубку твоему сержанту, скажи ему, что все отменяется. И я иду спать.

— Я не сержант, — сказал «парень».

Трубку он взял, лишь на мгновение поднеся ее к уху, дернул носом и вернул мне.

— Меня послал генерал Пятиплахов. С вами нет связи, пришлось ехать, — прояснил он ситуацию.

Через двадцать минут я сидел на заднем сиденье в салоне «Ауди-Эпика» и мы мчались на восток столицы, умеренно, но постоянно нарушая правила дорожного движения.

Пятиплахов поискал дверцу мини-бара в переднем кресле, но не нашел. От него шел легкий, почти неуловимый, заглаженный дорогим парфюмом и полосканиями запах перегара. Не было никаких сомнений — солидный сотрудник органов в запое, пока еще, кажется, контролируемом.

Он не стал меня томить и сразу объяснил, куда и зачем меня тащит. Предложил хлебнуть из его заветной серебряной фляжки и сказал:

— Извини за вчерашнее, сорвался. У меня неприятности. Но ты-то при чем, правильно? Не будешь? А я — будешь.

Мы мощно вписались в поворот, в который не имели права вписываться. Москва уже облилась мелкими и длинными электрическими огнями и зазывала горящими надписями, дневная серость и бледность остались прошедшему дню. Мы вырывались из расцветающего города по Щёлковскому шоссе. Сразу за автовокзалом мелькнула трехцветная надпись: «Бильярд — Старик Хоттабыч». Я подмигнул ей как старому другу. Если конца света все же не будет, пойду опять в «Зоил», кабинет мне Петрович вернул. Но тут же от этой игривой мысли меня затошнило. Как будто я нарушил какое-то неизвестное мне правило. Разом всплыли все страхи и ощущение безумия, в котором я непонятно почему обязан участвовать.

— Мы сейчас встряхнем это заведение.

Было понятно, что слова относятся не к бильярдной.

Я не произнес ни единого звука. Пусть это будет целиком генеральская инициатива. Я все еще медленно и все более болезненно переживал обстоятельства своей столь неудачной попытки войти под своды великой христианской традиции.

— Отказать они мне не могут — моего допуска, даже не продленного, хватит. Так что не волнуйся.

Я и не думал волноваться на этот счет.

— Я уже звонил туда. Модест, собака, на месте.

А, они с доктором знакомы! Мы выбросились на МКАД.

Он вытряс в рот последние капли из своей фляжки.

— Я ничего Модесту не стал объяснять. Пусть сам объясняет.

Я хотел было в этом месте сказать, что, скорей всего, не в модестах дело. Допустим, наши государственные тайные медицинские концерны еще с двадцатых годов варят-изобретают заковыристые зелья и мастырят мощные механизмы для орошения умов, но что значит вся эта якобы мощь в сравнении с силами, которые, судя по всему, задействованы в том огромном кошмаре, что крепнет и ширится. Мы даже назвать не силах правильно то, с чем столкнулись. Только старая богословская терминология у нас в руках, только всякие там молитвы и покаяния. К тому же не всякого допустят к столу решений.

«Господи, — подумал я потрясенно, — а Патриарх-то ведь сейчас, скорей всего, сидит в Кремле, и они там с высшими чинами судят да рядят — пролезет ли Российская Федерация в ворота открывающегося нам будущего и кем-чем предстанет страна после всего этого». Мысль моя, конечно, глупая, но и не глупая. Не могли же высшие чины пройти мимо этого вала неадекватности, что захлестывает столицу и страну. А отсутствие выраженной властной реакции объясняется просто: не знают они, как реагировать, чтобы не возбудить панику и общественное безумие. Значит, обдумываются планы реагирования скрытного. Сколько институтов, надо полагать, сейчас поднято по тревоге и заходится в мозговых штурмах.

А вдруг так: нет никаких патриархов в президентском кабинете, институты благополучно безмолвствуют, как и весь народ, не видят подбирающегося ко всем нам Левиафана. И только я один трагически зряч!!! А может, и Левиафана никакого нет, а я его себе всего лишь навоображал.