Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Что с сознанием? Громоздкая метафора со льдиной и поземкой сильно ускромнилась, и теперь я могу отыскать в себе лишь буквально какой-то мазок несчастной прохлады в области потухшего солнечного сплетения. К тому же понятно, что и это вот-вот перестанет иметь хоть какое-нибудь значение.

Страшно? Если только заставить себя задуматься над этим, но это трудно, соскальзываешь мыслью в расслабленное равнодушие. Главное — есть отчетливое ощущение полета, и кажется, не совместного с заостренной скорлупой, в которую я так легкомысленно улегся.

Сам лечу. Куда — не знаю.

Кажется, сейчас начну что-то видеть.

Световой коридор?

Самого себя из-под потолка?

Неполная темнота рассеивается…

Не прерывая поцелуя, молодой человек с удлиненным черепом удерживал на весу кусок арматуры правой рукой, а левой переключал каналы. Экран, занимавший половину площади пульта, работал как обычный телевизор, причем только в режиме передачи новостей бегущими в два этажа строками.

«Заказчики убийства А. Политковской наперегонки дают показания!»

«Китайские спортсмены в массовом порядке отказываются от золотых медалей Пекинской олимпиады, утверждая, что принимали огромные дозы неизвестного допинга».

«Роман Абрамович передает свою яхту дому престарелых в Мурманске».

«Американские солдаты и офицеры согласились вернуть ценности, награбленные в музеях Вавилона».

«Польское правительство выступило с заявлением о том, что признает вину своего государства за гибель 85 тысяч русских солдат в лагерях военнопленных после войны 1920 года из-за нечеловеческих условий содержания».

«Приходится признать удивительную вещь: во время взрыва автобуса, набитого деньгами, пострадали только те, кто был виновен в расхищении средств из кассы фирмы “Строим вместе”».

«На Старую площадь к зданию Администрации президента явился гражданин Белогривов Иван Семёнович и потребовал, чтобы у него приняли ксерокс. Старый, уже неработающий аппарат. Он утверждает, что это тот самый ксерокс, в коробке из-под которого были вынесены знаменитые 500 тысяч долларов. Гражданин Белогривов тогда вынес сам ксерокс».

«Психотерапевта-маньяка Галухина Г. И. судит суд присяжных, в составе которого, по удивительному совпадению, одни только бывшие его пациенты».

«…каждый раз ему удается необъяснимым образом исчезнуть из-под стражи. Все подвергшиеся нападению музыканты рассказывают примерно одно и то же: человек лет шестидесяти в странном одеянии набрасывается на них, появившись неизвестно откуда, и, крича, скорей всего, по-итальянски, пытается прервать исполнение. Вещи, оставленные им в одном из отделений милиции (камзол, башмак), отданы на исследование; специалистами они датируются как относящиеся к середине VIII века. То есть можно предположить, что, перед тем как напасть на музыкантов в подземном переходе, этот человек еще и обворовывает какой-нибудь музей. Самое удивительное в том, что никто не может объяснить, куда он исчезает всякий раз из-под стражи».

Почему-то именно после этого сообщения молодой человек обрушил свое металлическое орудие на беззащитную поверхность пульта. Полетели в разные стороны куски стекла, замигали испуганные лампочки, включилась невидимая и истеричная сирена. Подруга героя схватила с отцовского стола кремлевскую лампу и присоединилась к акту вандализма.

* * *

И вот где это я, сердешный? Куда меня вынесло? Как это понимать?

Кривая улица, когда-то мощенная булыжником, — только теперь больше луж и кусты сухого бурьяна под заборами тут и там. Деревянные домишки из почерневших бревен тускло поблескивают маленькими, неестественно скошенными окошками на это смертельное захолустье. Если присмотреться, и сами домишки вроде как немного заваливаются вправо и влево к себе во дворы, выдавая кривую улочку в неизвестную даль и вверх к серому низкому небу. И вижу я все это, как бы лежа на спине, как бы снизу. Будто меня принесли сюда на носилках и положили на землю. И никого рядом нет.

Сзади слышится куча разных звуков, и никак не понять, что это, но постепенно с приближением составляется из всего этого один сложный звук, что-то понятное: телега подъехала с возницею. Храп коня, сбруи звяк, покряхтывание мужичка, скрип ворот.

— Это что ж у тебя, Евсей, за мешки?

— И не спрашивай, кум.

— А я уже спросил.

Тяжкий вздох, шепот: «Прости, Господи!»

— Евсей, с них же капает.

— Этот мешок — то наш секретарь, а этот мешок — то баба его. Порубали их сегодня в Зеркалах.

— Стреляйте, генерал! Зачем вы тогда его достали?

Модест Михайлович и медсестры разбежались в стороны и встали спиной к стене. Пятиплахов навел свой пистолет на дверной замок кабинета и нажал курок. Из пистолета появилось пламя, но беззвучно и вертикально вверх. Это была зажигалка.

Генерал глупо улыбнулся.

Тяжелый директор отступил на несколько шагов от двери, зажмурившись и заорав ни на что не похожим голосом:

— Откройте!

Врезался плечом в дверь. Она устояла. Изнутри доносились звуки погрома. Модест Михайлович с рыданием и страданием в голосе крикнул:

— Света, открой!

Потом отлип от двери и снова с разбега врубился в нее.

* * *

Уютная беседка, увитая свежей цветущей растительностью. Верещат невидимые пичуги. Май во всей своей красе. Внутри беседки сидят на скамье трое — справа Петрович, слева Пятиплахов, а посередине худой человек в больничной пижаме. На щеках трехдневная щетина, но, скорей всего, непреднамеренная; глубоко спрятавшиеся под надбровными дугами глаза глядят грустно и неуверенно. Руки лежат на коленях, на губах то появляется, то исчезает едва уловимая улыбка.

Генерал и Петрович только что прослушали рассказ больного и теперь мнутся, не зная, что им сказать. Пятиплахов говорит первым. Он чувствует свою вину за произошедшее с другом и хочет это показать:

— Ну, ты им, врачам, тоже рассказывал?

— Конечно.

— А они?

Евгений Иванович отвечает не сразу, как будто вспоминает ответ.

— Говорят, что я видел семь своих смертей. Реальностей, говорят, много, и мы живем не в единственной, а в самой возможной из них.

Евгений Иванович начинает рассказывать о своих смертях спокойно, почти равнодушно, как о том, что у него возле дома растет семь деревьев.

Пятиплахов закурил, Петрович вздохнул. Закурив, генерал сказал:

— Ну, два вещмешка я понимаю. Там был не только твой дед, но и бабка. Беременная матерью и… все ясно. Это про прошлое. Важнее, что там про будущее. Падение вертолета — это совсем ерунда. Не летай никогда на вертолете, да и все.

— Я и не летал никогда, — улыбнулся Евгений Иванович. — И не буду.

— Вот что делать с эпидемией? — Генерал покрутил в воздухе дымящей сигаретой. — Это ведь эпидемия была, правильно? Барак какой-то, нары. Какие могут быть нары в нормальной обстановке? И ты уже старый, не такой, как сейчас, да? Лет семидесяти, ты говорил?

— Да. А может, и больше. Смутно все.

— Какая-то, может быть, будет в будущем эпидемия. — Генерал