Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

отличить, когда мне пытаются помочь, а когда пренебрежительно отставляют, не снисходя до серьезного разговора. Моя уверенность в «своей голове на плечах» сильно была изъедена сомнениями с разных направлений, но не до такой все же степени, чтобы рухнуть. Тем более мне очень бы не хотелось, чтобы Василиса подумала, что я распадаюсь в прах как личность под воздействием ее слов.

Мы молчали, сидя друг против друга на неуютной мартовской скамейке на краю Страстного бульвара. И я вдруг обнаружил, что женщина эта смотрит на меня без обычного тихого зазыва и приязни. Какая-то в ней появилась отвлеченная строгость, и она ей очень шла. Вплоть до того, что приходилось признать: Василиса — почти что красавица, и даже, кажется, знает об этом. Да к тому же она еще и морально-интеллектуально меня выше. По крайней мере, в настоящий момент.

Оставалось только встать и уйти.

Но она заговорила. Причем о вещах, имеющих отношение ко мне. Напрямую.

— Ты извини, может, тебе это неинтересно.

И начала излагать историю гибели моего заслуженного деда. Выехал он из Барнаула в июле 1924 года на сельскохозяйственный праздник в село Зеркалы, где рассчитывал выступить перед местной беднотой, чтобы побудить ее к большей революционной решительности в делах. Один выехал, несмотря на уровень должности, на бричке, запряженной парой лошадок. И вот возле брода на речке, название которой не уточнено, из кустов к нему выскочили кулаки на лошадях, человек шесть-семь.

Я зачем-то кивнул в этом месте, как будто был свидетелем события. Василиса на секунду запнулась, но продолжила. И вызванные ее рассказом кулаки начали в моем воображении избивать моего отстреливающегося из маузера деда прямо в бричке. Ее (бричку) потом нашли настолько залитой кровью, что можно было предположить: парочку врагов предок мой продырявил.

Василиса сделала перерыв, достала из сумочки сигареты, закурила. Она готовилась перейти к самой страшной части рассказа. Выпустила дым в бледный, безжизненный воздух.

— Чоновцы, которые нашли тело, привезли его в Барнаул. Но тело было так изувечено, что они не решились передать его с рук на руки жене, — выдал я. — То ли ее не было дома, то ли чоновцы постеснялись, но только тихо положили тело в сенях. Лишь на следующий день жена, моя беременная бабушка, обнаружила его. Тут и родила мою мамочку, похитительницу стиральной машинки.

Рот Василисы слегка приоткрылся, и было видно, что он полон неподвижного дыма. Мне было за нее неловко и оттого немного жалко. Она что, думала — мне неизвестна эта семейная история? Конечно же, мама рассказывала мне ее двадцать раз. Я заявлял Василисе, мол, не интересуюсь прошлым — и это правда. (Что мне эти алтайские бородачи! Разумеется, я происхожу от них, но никак моя нынешняя жизнь от них не зависит.) Меня и сейчас по-настоящему волнует только то, что произойдет, а не то, что произошло. Но это же не подразумевает автоматически, что я не знаю своих семейных преданий.

— Бабушку тогда очень скоро выжили из крайкома, не как троцкистку, но припаяли перерасход кумача. Просто — аппаратные склоки. Еле ноги унесла. Скрылась с ребеночком у родственников в Алма-Ате, на мелких должностях. Одно время, поскольку шикарно готовила, работала поваром в правительственном вагоне-ресторане. Возила с собой дочку, мою, стало быть, маму. Однажды сам товарищ Ворошилов угостил дочь поварихи конфетами.

Сигарета Василисы потухла. Историческая красавица молча встала и пошла от меня вдоль по бульвару. Я нанес ей душевную травму. Ей очень досадно, если не больно, осознавать, что я все это время ее дурачил. Она вкладывала душу в свои изыскания, а я…

* * *

Я решил на некоторое время лечь на дно. В возобновленном «Зоиле» появляться не хотелось, разговаривать с людьми вдруг стало невыносимо. Последнее время любые мои контакты со знакомыми превращались в какую-то белиберду. Я был неловок, груб, непонятлив, толстокож и несвоевременен. Они — обидчивы, рассеянны, озабочены чем-то непонятным, и никто не хотел сосредоточиться на том, что я считал важным. Все разговоры развивались под трудно вычисляемым к плоскости здравого смысла углом сложившихся представлений и справедливых ожиданий.

В такой ситуации надо было прежде всего разобраться с самим собой.

Кто-то из моих предшественников нашел убежище от безумств мира в углу с книгой, я же завалился на диван перед телевизором. Отключив предварительно телефоны.

Уже к концу первого вечера появилось ощущение, что градус безумия, владеющего миром, начинает чуточку спадать. Конечно, то тут, то там продолжали проскакивать странные сообщения. Объяснимые только с той точки зрения, что все катится в глобальные тартарары. Но плотность этих сигналов, мне кажется, уменьшилась. Что-то вроде ремиссии наступало во всех сферах. Если это так, то тем больше у меня было оснований затаиться и осмотреться.

Кстати, очень бросалось в глаза, сколько у нас на экранах апокалиптиков, работающих на давно привычном материале. Я лежал и слушал образованных людей, объяснявших, что человечество, несомненно, умрет, отравившись модифицированными продуктами; задохнется в глобальном парнике, если не отключит свои теплоэлектростанции; лишит землю магнитного поля, если не прекратит выкапывание железной руды из земной коры; окажется беззащитным перед космическими магнитными или метеоритными ударами.

А еще СПИД, грипп, пагубные зависимости. На этом общем фоне круглосуточного запугивания знаки подлинной опасности не могли не затеряться. Кто бы стал, находясь в теснинах этих глобальных проблем, концентрироваться на сообщении о пластическом хирурге из Нижнего Тагила, публично отрезавшем себе скальпелем нос прямо на площади перед памятником Ленину. Прямо КВН какой-то. Коммунисты утверждают, что это акция в рамках управляемой общественной истерии, цель которой — удалить скорлупу вождя из Мавзолея.

А вот про несчастных детей: психологи утверждают — массовые сдачи властям «удерживателей детей» по всему миру произошли в результате воздействия «австрийского примера». Мол, дикие отцы, державшие в подвалах десятилетиями своих дочерей, посмотрели на несчастного герра Кампуша, прониклись — и сразу в полицию. В доказательство того, что такие массовые «добромании» возможны, приводился пример из истории Ирландии. Там в середине XIX века местные алкоголики собрались на свой съезд и решили: все, бросаем пить, потому что далее так нельзя. Гибнем как народ. И бросили. Около полумиллиона человек.

Продавщица мясного магазина пыталась в подсобке покончить с собой, когда поняла, что обвесила покупателя. Так она пояснила реаниматорам, спасшим ее. История поступает на стол к четырем смехачам из «Прожектора Пэрис Хилтон». А с этой бы тетенькой поговорить.

Я встал и побрел в ближайший магазин. Не для того чтобы поставить следственный эксперимент, просто захотелось поесть. Меня не обсчитали и не обвесили, просто устроили аттракцион на тему «нет сдачи». С каким ощущением