Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

она не решилась. Заглянув в табачную лавку, которая одновременно являлась и цирюльней, она перекинулась парой слов с мистером Чандлером и купила гораздо больше сигарет, чем ей требовалось. Перейдя дорогу и немного спустившись по улице, Марион зашла в аптеку, где поболтала с миссис Голдфиш – грозного вида женщиной, главной поборницей морали в Стоук-Друиде, – которая сама стояла за прилавком, поскольку мистер Голдфиш отлучился по делу.

Прошло полчаса, прежде чем Марион оказалась у дома викария. Дверь ей открыла миссис Ханивелл, экономка преподобного Джеймса, которая приветливо улыбнулась гостье.

– Я сама пройду к викарию, миссис Ханивелл, – сказала Марион. – Он в кабинете?

– Совершенно верно, мисс Тайлер.

Марион постучала в дверь.

– Джеймс! – бойко возвестила о своем приходе она. – Джеймс!

Глава девятнадцатая

А между тем преподобный Джеймс Кэдмен Хантер вот уже двадцать минут прохаживался взад-вперед по своему кабинету. Одолевавшие викария тяжкие мысли отражались на его хмуром челе.

О синяке под левым глазом напоминала лишь тонкая голубоватая полосочка, а опухоль и краснота уже прошли. Сквозь витражные окна в кабинет просачивался тусклый сентябрьский свет, выхватывая из тени мебель, унаследованную от прежних обитателей дома. Духовные лица взирали на обстановку с висевших на стенах портретов, а их мудрость хранилась в книгах, что теснились на полках. В кабинете витала атмосфера сродни той, что бывает в зале суда. Преподобный Джеймс вышагивал туда-обратно, неосознанно потрясая в воздухе одним пальцем.

– Послушай, дядя Уильям! – произнес он вслух.

Дядя Уильям, также известный как епископ Гластонторский, собирался приехать завтра во второй половине дня и милостиво согласился посетить вечером благотворительный базар. Несмотря на недоброе предчувствие, преподобный Джеймс верил, что вполне способен защитить себя. Единственное серьезное обвинение против него состояло в том, что он не послушался приказа епископа. Однако в своей правоте он не сомневался – он даже готов был подняться на импровизированную трибуну в Гайд-парке и отстаивать свою правоту перед всеми и каждым. Что касается остальных животрепещущих вопросов…

Взгляд викария упал на письменный стол, где лежал большой ежедневник с отрывными листами, исписанными его неразборчивым почерком. Он испытывал смутные опасения, поскольку так и не довел до ума многое из того, что планировал.

Положа руку на сердце, следует признать, что преподобный Джеймс из-за своей вечной спешки зачастую слушал, что ему говорили, вполуха, заверял, что все прекрасно понял, и записывал, безжалостно сокращая слова, то, что якобы расслышал. В результате ему никогда не удавалось расшифровать свои каракули и разобраться, что же ему все-таки надлежало сделать. Его, однако, согревала мысль, что Марион Тайлер обещала навести порядок в этом невообразимом хаосе…

Марион Тайлер. Вот тут-то и коренился источник его сильнейшего беспокойства.

Дело в том, что викарий влюбился в Марион, причем влюбился безнадежно. И это, как он понимал, было очень-очень скверно.

В его голове прочно сидела мысль, в которой он месяцами не признавался даже самому себе. Когда он только прибыл в Стоук-Друид, его умом завладела Джоан Бэйли. Узнав, что она негласно помолвлена с другим, викарий долгое время намеренно избегал ее. Старый пройдоха Мерривейл заметил это и не преминул прокомментировать в своей фирменной манере. Поэтому зачитывать анонимки при всем честном народе было для преподобного Джеймса сущим кошмаром. Но это был его долг, и он его исполнил.

Однако уже задолго до этого он осознал, что они с Джоан не пара.

Возвращаясь мыслями в прошлое, он и сам удивлялся этой странной влюбленности.

Но вот Марион!.. Он точно знал, что Марион – совсем другое дело. Викарий всегда испытывал к ней большую симпатию, хотя ее сдержанность и даже холодность (преподобный Джеймс искренне полагал, что ей присущи эти черты) отпугивали его. Однако с вечера воскресенья что-то в Марион – видимо, какие-то свойства ее личности – открылось ему с новой стороны, и это привело его в смятение.

Марион хотелось, чтобы викарий относился к ней лишь как к доброй подруге. И это ее желание не оставляло ему надежды, а будущее представало в черном цвете.

Как и многие ораторы, преподобный Джеймс полагал, что он всего лишь ходит взад-вперед и размышляет, беззвучно шевеля губами. На самом же деле он говорил вслух.

– Я очарован вами, – признавался он чучелу совы на комоде, – поэтому и пары слов не могу связать, а лишь заикаюсь и запинаюсь. Дорогая Марион, не проще ли, не разумнее и не правильнее ли нам пожениться?

Продолжая мерять шагами кабинет, викарий угрюмо покачал головой. Это ни в какие ворота не лезет. Не в парламенте же он выступает, в конце концов! И как можно просить руки молодой леди только потому, что это правильно? Викарий замотал головой и снова принялся описывать круги по кабинету. Сам того не сознавая, он обратился к бюсту какого-то церковного сановника на мраморном пьедестале:

– Послушай, дядя Уильям! Давай по сути дела. Что я такого натворил? Скажи мне без обиняков! Если ты полагаешь, что…

Краем уха он уловил тихий стук в дверь и свое имя.

– Да? – отозвался викарий. – Войдите!.. Марион! Входите же! Присаживайтесь!

Щеки преподобного Джеймса слегка зарделись. Внимательный наблюдатель, вероятно, уловил бы сильнейшее смущение, которое они испытывали, находясь наедине. Ни викарий, ни Марион не замечали оговорок и странностей в поведении друг друга.

– Я ненадолго, вообще-то, – сказала Марион. – Правда! – (С ее позволения викарий галантно помог ей снять пальто и зашвырнул его куда-то в сторону книжного шкафа.) – Я не хочу беспокоить вас, Джеймс…

– Беспокоить меня? Ну что вы!

– Однако нам действительно требуется помощь, чтобы починить крышу порохового склада…

На викария снизошло просветление.

– Боже мой, ну конечно! – воскликнул он, бросаясь к столу и распахивая ежедневник. – А я-то ломал голову, что означает сокращение «кр» с двумя восклицательными знаками, которое я тут нацарапал сразу после визита к одной почтенной приболевшей даме! Крыша, ну конечно же!

Готовый на все, он энергично развернулся, потирая руки.

– Как мне показалось, работы там не много, – журчала Марион. – Только небольшие повреждения сбоку от конька крыши, с обеих сторон. Если бы вы подрядили кого-нибудь…

– Милая Марион, я позабочусь об этом лично!

– На ваше усмотрение, Джеймс.

– Ну вот, я почти готов! Вы не станете возражать, если я немного похожу здесь и поразмышляю в тишине?

– Конечно не стану!

Выразительно кивнув, преподобный Джеймс принялся вышагивать по кабинету, погрузившись в свои мысли. Светло-карие глаза Марион в обрамлении черных ресниц наблюдали, как он неспешно накручивает круги. Завершая третий круг, викарий выпалил:

– Я вас так люблю! Думаете, мы могли бы обойтись листовым железом?

Марион оцепенела:

– Ч-что?

– Прошу прощения… – сказал преподобный Джеймс, встрепенувшись. Заметив выражение ее лица, он воскликнул: – Дорогая Марион! Что-то не так?

– В-вы знаете, что