Сердце жаворонка - Лев Брусилов

Глава 30

Поездка на золотой прииск «Жаворонок»

По совету чучельника Афанасия начальник сыскной полиции барон фон Шпинне после некоторых раздумий решил посетить прииск «Жаворонок». Полковник не знал, для чего это ему нужно. Стоит ли терять драгоценное время, забираться в какую-то глухомань, в бездорожье, в царство курных изб, конопляного масла и протяжного, как поминальный плач, трубного коровьего мычания, чертыхаясь и проклиная все на свете, месить там грязь, как глину на деревенской толоке? Если рассуждать здраво или, как говорят люди образованные, – логично, то да, эта поездка была, пожалуй, лишней. Однако Фома Фомич в своем сыскном ремесле не всегда следовал логике, время от времени он подчинялся некоему внутреннему порыву, чутью, которые, отринув всякий здравый смысл, толкали его совершить то или иное действие. Вот и сейчас что-то свербело в груди, чесалось, а глуховатый внутренний голос нашептывал в правое ухо: «Поехать стоит, стоит, стоит…»

Следующим днем фон Шпинне и чиновник особых поручений Кочкин – начальник взял его с собой, чтобы в дороге было не скучно, – одетые в дорожное платье, с саквояжами, отправились на железнодорожный вокзал. Как добраться на прииск «Жаворонок», начальнику сыскной рассказал все тот же чучельник Афанасий. С его слов Фома Фомич понял, что путь туда будет не то чтобы длинным, но непростым. «Вначале на поезде, потом на перекладных, а затем, возможно, и на крестьянской телеге, но это если повезет…» – монотонно перечислял предполагаемые этапы путешествия Кугутов.

– А если не повезет? – спросил, потирая лоб, начальник сыскной.

– А если не повезет, – Афанасий изготовил кислую мину на лице, которая должна была означать сочувствие, но на самом деле чучельник не сочувствовал, он про себя потешался, представляя, как щеголеватый начальник сыскной, пробираясь в жидкой, липкой и засасывающей грязи, ловит расставленными руками равновесие и с надеждой смотрит вперед, ища глазами конец своих мучений, – то несколько верст придется пройти пешком. Дороги там, сами понимаете, так что…

Какие там дороги, начальник сыскной знал, – скорее всего, там нет никаких дорог.

В поезде сыщики ехали молча. От чая, который предложил неопрятный, с обрюзглым лицом проводник, отказались, тот пожал плечами, это для него было странным и удивительным, чтобы пассажиры первого класса отказывались от чая.

Кочкин дремал, откинувшись на спинку купейного дивана и надвинув фуражку на глаза, а Фома Фомич не мигая смотрел в окно. Мелкий дождь, который начался, еще когда они садились в вагон, теперь разошелся и припустил не на шутку. Хлестал косыми жгутами в стекло, волнами стекал вниз, искажал проплывающие мимо и без того унылые виды. Голые, с редкими желтыми еще не сорванными ветром листьями, перелески, черные, оставленные под пар поля. Стаи мокрых ворон, разгребающих лапами пахотные отвалы. Все это навевало тоску и уныние. Фон Шпинне смотрел и не мог, как ни старался, отогнать от себя сомнения в правильности этой поездки. У него даже случались такие моменты, в которые он думал: а не сойти ли на следующей станции, сесть на обратный поезд и не вернуться ли в Татаяр?

В сыскной полиции сейчас, поди, тепло. Позавчера завезли, уже к имеющимся, еще несколько возов дров, дубовых и березовых, свободные от службы агенты весь день кололи их и складывали в поленницы. Дежурный, наверное, затопил изразцовую печь в его кабинете… Она вначале подымила, а потом разгорелась и понесла горячий, с искрами, воздух по зимним, специально для этого открытым ходам… Голландские изразцы с синими парусниками нагрелись, Фома Фомич любил зимними вечерами прикладывать к ним озябшие руки.

Поезд замедлил ход, проезжая мимо какого-то полустанка, паровоз загудел длинно, протяжно, Кочкин вздрогнул, фуражка свалилась с головы и упала на пол, он быстро поднял ее, положил рядом и потер кулаками глаза. Глянул в окно.

– Ротейдовка! – проговорил со знанием. – Сейчас перегон, верст пять и все в гору… Место нехорошее!

Начальник сыскной перевел взгляд с унылых видов за окном на своего чиновника особых поручений.

– Бывал здесь?

– Приходилось, – кивнул Кочкин. – Шайка тут орудовала, на поезда налеты совершала, паровоз-то ход замедляет, карабкается в гору, пешком можно нагнать, а они на конях, вот и грабили пассажиров, но это все в прошлом… – В глазах Меркурия появилось мечтательное сожаление о минувшем, и он продолжил вспоминать: – Разбойники эти с дальних хуторов приходили, а мы их на этом полустанке в засаде ожидали… – Кочкин поскреб зачесавшуюся шею.

– И чем все закончилось? – спросил Фома Фомич и, как бы копируя чиновника особых поручений, коснулся рукой шеи.

– Да чем? Перебили всех – и людей, и коней… – махнул в отчаянии рукой.

– А коней-то зачем?

– По дурости, в коня ведь угодить проще. Дело было в сумерках, не разглядеть. Мы еще стрелки такие… Некоторые берданки первый раз в руках держали, я-то точно в первый…

– Получается, это был твой первый боевой опыт?

– Получается, – кивнул Кочкин.

– Страшно было?

Меркурий задумался, и даже не о том, как было, а о том, говорить или не говорить.

– Да, поначалу страшно. Самое страшное – это ожидание, в голову всякое лезет, картинки перед глазами встают, себя убитым видишь. – Кочкин вздохнул, почесал подбородок. – А когда вахмистр, как сейчас помню фамилию – Мастюгин, дал команду «Пли!» и началась пальба, тогда и страх прошел. Бах, бах, крики, шум, ржание лошадей, давай, ребята, целься, бей без промаха, не посрамимся… Вон, гляди, уходит один… – Меркурий замолчал, снова надвинул фуражку на глаза и задремал, а может, только сделал вид.

Сошли следующим утром на станции Миронихино, а до этого проехали мимо нескольких других, ничем друг от друга не отличавшихся. Везде желтые каменные строения, с черными, без занавесок, окнами, черепичные замшелые крыши, редкие люди на перроне. На станции Миронихино сошли трое: Фома Фомич, Кочкин и еще какой-то мужик в лыковых лаптях с котомкой за спиной. Мужик пошел ходко, не оборачиваясь, сразу было видно, что места здешние ему знакомы. Кочкин глянул на полковника, тот едва заметно кивнул и замедлил шаг, а вот Меркурий припустил, нагнал мужика и придержал его за рукав.

– Прощения просим, – ноющим голосом пропел чиновник особых поручений, забежал вперед и преградил дорогу мужику. Принялся улыбаться, а тут еще и солнце выглянуло. Мужик поначалу несколько опешил, сощурил мелкие глазки под льняными мочальными бровями, насупился, показывая тем самым, что будет все отрицать. Он был еще не старый, правая щека битая оспой, левая чистая, бороденка козья с завитком на