День возмездия. В лабиринте грехов - Анна Кэтрин Грин

Сказав все это, он сунул мне в руки черную маску и исчез.

Несколько мгновений я стоял в оцепенении. Положение мое было далеко не завидное: я даже проклял свою затею вмешиваться в чужие семейные тайны… Первым моим побуждением было бросить домино и маску и скрыться, но меня удерживала какая-то тайная сила. По голосу я узнал в незнакомце Гарри Бенсона. Инструкции его были так странны, что, по-видимому, скрывали какую-то необычайную тайну. И это меня манило до того, что я очертя голову надел маску и отправился к дому с указанной мне Бенсоном стороны.

Балконная дверь была открыта настежь. Через нее видны были люди в причудливых костюмах и слышен был веселый говор. Я вошел в залу, стараясь держать себя совершенно непринужденно.

– Ого! – воскликнул около меня индеец в полном вооружении. Он был, кажется, удивлен моим костюмом, который действительно был довольно кричащим: из блестящего желтого шелка с фантастическими фигурами и арабесками.

«Едва ли я останусь незамеченным в таком костюме», – подумал я.

И действительно, ко мне уже подлетела маленькая пастушка и кокетливо защебетала:

– А, вот и ты, заблудшая овца из моего стада!

Но так как мне было не до нее, я кое-как ускользнул, сказав, что она ошибается и что я не овца, а волк в овечьей шкуре, и, пожалуй, еще ее съем. Она убежала со смехом, и я остался один, но ненадолго. Ко мне подошла маска, которую я давно заметил сидящей одиноко в углу залы. Она подошла и, схватив мою руку, отвела меня в сторону.

– Это ты, Ричард? – прошептала она. – Как я рада, что ты здесь. Я надеюсь, все теперь пойдет хорошо.

Я страшно смутился. Кто была эта дама? Что ей ответить? Я ограничился нежным пожатием руки.

Она продолжала:

– Милый Ричард, я так о тебе тосковала! Гарри очень хороший брат, но ведь ты был моим любимым товарищем. Отец будет опять так счастлив, если тебе удастся заставить его забыть прошлое!

Теперь я знал, что со мной была Кэрри Бенсон. Чтобы не выдать себя голосом, я лишь пожимал ее руку и нежно привлек ее к себе.

– Тебе Гарри все сказал, что нужно делать? – тихо спрашивала она. – Отец ни за что не хочет уступить и на целый день заперся у себя в комнате. Я еле выпросила у него позволение устроить этот бал. Я убедила его только одним доводом: ты побоишься прийти в дом, когда будет столько гостей. Я думаю, он сам не уверен в себе и боится, что свидание с тобой смягчит его сердце. С прошлого года у него гораздо меньше сил, я постоянно боюсь… – Она вздохнула и замолчала.

Эта забота об отце тронула меня. Забывая всякую осторожность и желая ее успокоить, я осмелился, конечно, едва слышно, спросить:

– И ты думаешь, он примирится со мной, когда увидит меня?

– Наверняка! Я даже знаю, что он по тебе тоскует. Если бы он тогда в гневе не поклялся, что никогда тебя больше не увидит, он давно бы позвал тебя. Гарри тоже думает, что примирение теперь возможно.

– А Гарри действительно желает моего примирения с отцом? – хватило у меня смелости спросить.

Она укоризненно прошептала:

– О, Ричард, как тебе не стыдно спрашивать? Разве бы он позвал тебя сегодня, если бы сам не жаждал тебя опять видеть среди нас? Ты сомневаешься в его хороших намерениях только потому, что вы никогда друг друга не понимали. Конечно, он горд и не умеет прощать, – быть может, оттого, что он сам никогда не сделал ничего дурного. Но братская любовь победила его гордость, он хочет забыть прошлое и видеть тебя опять в нашем доме. Ты столько выстрадал, мой бедный Ричард, так тяжко искупил свой грех!..

Я понял, что Ричард был виновен в каком-то проступке, и в этот момент мне захотелось быть этим преступником, чтобы обнять эту добрую сестрицу за ее милые слова. Не имея права это сделать, я все-таки не пропустил случая сказать ей:

– Ты ангел!

Я уже решил незаметно уйти и, отыскав незнакомца у оранжереи, отдать ему маску и домино и восстановить его в его правах, но это мне не удалось. Испанский гранд проскользнул между мной и Кэрри Бенсон и, став передо мной, сказал басом:

– Немногие люди достойны искреннего рукопожатия!

Слово «рукопожатие» дало мне понять, что идальго принимает меня за того, кем я в действительности не был. Положение опять запутывалось. Я совершенно не соображал, кто был этот новый друг. В крайнем смущении я мог ответить только:

– Да, это правда!

Но я не отвязался от него этими словами. Он взял меня под руку и с живостью, не идущей к его кастильской внешности, доверчиво сказал:

– Твой голос будит во мне всевозможные воспоминания, милый мой! Я ведь никогда не верил, что ты совершил то, в чем тебя обвиняют! Это на тебя не похоже. Быть может, теперь многое объяснится, чего мы прежде не понимали. Твоя гордость не позволяла тебе сказать, что ты не виновен, однако…

– Кто вы? – спросил я смело. – Чтобы говорить о таких вещах, я должен знать, кто передо мной!

– Как, ты не узнаешь своего старого дядю Ричарда? Я нарочно приехал из Холлоуэлла, потому что Кэрри написала, что ты делаешь последнюю попытку встретиться с отцом. Эдит тоже здесь. Бедная девочка! Она никогда не сомневалась в тебе, и если мое предположение основательно…

– Эдит! – прервал я его в ужасе от нового осложнения. – Где же она? – Безнадежным взглядом искал я это чудо женской верности.

Дядя Ричард понял мое волнение совершенно иначе.

– Знай, что она близко, мой дорогой, но нет смысла ее отыскивать. Ты все равно не узнаешь ее в маскарадном наряде. Если ты будешь вести себя спокойно, она потом к тебе придет.

– Ты прав, дорогой дядя, – сказал я, – лучше спокойно подождать. А пока сядем у оконной ниши. Скажи мне, какие были у тебя подозрения? Я чувствую, что пришло время вынести правду на свет божий, и кто, как не ты, мой всегдашний друг, в этом мне поможет?

– Это правда, ты во мне не ошибаешься. Ведь ты не сделал того, что о тебе говорят? Эдит утверждает, что не ты взял ценные бумаги из стола твоего отца!

Он испытующе посмотрел на меня, и я должен был ответить первое, что пришло мне в голову: