Дом стыда - Лин Йоварт

Я трясу головой, но тут снова налетает боль. Заведующая права – мне еще больнее, чем прежде.

* * *

– Ладно, – чеканит заведующая, проверив мою подпись. – Мэрилин Дженевив Поллард. Можешь сделать ей укол.

Сестра Чэпмен держит шприц иглой кверху и несколько раз щелкает по нему.

– На кровать! – командует она. Я хмурюсь, она рычит: – Укол делают лежа, чтобы препарат как следует подействовал. Иначе боль не прекратится.

Я сажусь на кровать.

– Ложись!

Кое-как я умудряюсь изогнуть туловище и лечь.

Под наблюдением заведующей сестра Чэпмен давит на педаль, поднимая кровать. Я держусь за края постели. Вжик-вжик-вжик.

Взгляд на пол – если я начну извиваться, закричу или хотя бы вздохну, то скачусь с кровати, как мешок картошки.

– Не шевелись!

В этот момент меня пристегивают ремнями. Заведующая и сестра Чэпмен действуют быстро, пока я еще пялюсь на пол. Ремни фиксируют мои запястья, вторая пара ремней – руки выше локтей.

– Что вы делаете?

– Лежи тихо, – говорит сестра Чэпмен, – если хочешь, чтобы средство подействовало.

Я подчиняюсь. Лишь бы боль прекратилась.

Трусиха.

Сестра Чэпмен накладывает на мое туловище длинный ремень, продевает его в большую пряжку и затягивает – прямо над животом. Они хватают меня за ногу каждая, вдевают их в стремена и закрепляют лодыжки ремнями.

Затем сестра берет шприц, еще раз встряхивает его и щелкает по нему средним пальцем.

Я проиграла.

Ощущение чего-то глубокого и круглого вновь подминает меня под себя.

Сестра Чэпмен вонзает кончик иглы мне в предплечье и быстро надавливает на поршень.

Элеонора

1973 год

– Мэрилин Поллард, говорите? – Ланкастер покачал головой. – Что-то не припоминаю. Надо спросить Тину. Она помнит всех наших пациенток и все о них знает.

Доктор опять нажал на зеленую кнопку селектора и спросил у секретарши насчет Мэрилин. Элеонора встала и направилась к стене, украшенной различными свидетельствами и фотографиями доктора Ланкастера. Однако не успела она сделать и одного шага, как Тина уверенно сообщила:

– Нет, доктор, пациентки с такими именем и фамилией у нас не было. По крайней мере, за то время, пока я здесь работаю.

Прервав слова благодарности доктора Ланкастера, Элеонора вскинула руку и твердо сказала:

– Мы не можем полагаться на чью-то память. Пусть проверит записи.

– Извините, Тина, – скривившись, передал Ланкастер, – но это… э-э… довольно важно. Не могли бы вы проверить учетные записи?

Даже с расстояния в десять шагов от селектора Элеонора услышала, как Тина втянула воздух через нос, прежде чем ответить:

– Хорошо, доктор.

Пока они ждали, детектив прочитала все дипломы: комбинированная степень бакалавра медицины и хирургии от 1946 года, свидетельство о приеме в австралийский совет Королевской коллегии акушеров и гинекологов в 1955 году, звание адъюнкт-профессора акушерства и гинекологии, присвоенное Мельбурнским университетом за «выдающиеся инновации и лидерство» в 1967 году. Остальную часть стены занимали фото в рамках улыбающихся семей с младенцами.

Она вернулась к своему креслу.

– Пока Тина ищет, вашу память, возможно, освежит следующая информация: Мэрилин Поллард находилась в Хэрроуфорд-Холле в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, так что вы, вероятно, помогали ей во время родов.

Врач опять почесал за ухом.

– Знаете ли, мне не очень приятно об этом вспоминать, но помните, что я говорил насчет несколько старомодных методов Дениз?

Элеонора почувствовала, что после ряда осторожных и выверенных ответов доктор Ланкастер, похоже, решил выложить кое-какие важные сведения.

– Продолжайте.

– Вопреки моим частым и, я бы сказал, настоятельным рекомендациям, она предпочитала так называемые сумеречные роды.

Ожье, до сих пор исправно «слушавший и учившийся», не утерпел и спросил:

– Сумеречные? То есть до вечернего чая?

Ланкастер, похоже, забывший о присутствии стажера, быстро взглянул на него.

– Нет, речь идет о состоянии организма и сознания роженицы на момент родов.

– Прошу вас объяснить подробнее, доктор, – попросила Элеонора.

Ланкастер, поджав губы, продолжил:

– Когда у девушки из Хэрроуфорда начинались предродовые схватки, ей делали укол – смесь морфия, чтобы остановить боль, и скополамина, чтобы пациентка впала в полубессознательное состояние и не запомнила процесс родов.

– Их накачивали наркотиками? – немедленно спросила Элеонора.

– Процедура не столь ужасна, как это звучит. – Ланкастер примирительно выставил руку. – Многим женщинам дают препараты, облегчающие деторождение, и эта смесь очень близка по составу к анестезии, которую вводят во время небольших операций. В начале шестидесятых сумеречные роды были очень популярны. Многие богатые женщины платили за них большие деньги, и долгое время они считались роскошью. С тех пор, однако, они вышли из моды.

– Почему?

– Помимо того что нынче все хотят, чтобы все было «естественно», к сожалению, также бывали летальные исходы.

Вот оно что! Элеонора наконец смогла приоткрыть занавес и узнать, каким образом Дениз Монтагью хозяйничала в Хэрроуфорде. Эти сведения, пожалуй, даже Коттера убедят, что шестьсот детских смертей заслуживают расследования. Тем более что такая практика явно имела отношение к убийству Стеллы и Дениз. Элеонора немного подалась вперед, с трудом сдерживаясь, чтобы не позволить вырваться наружу радостному возбуждению.

– Значит, дети умирали по этой причине?

– Дети? О нет, нет, не дети, – удивился Ланкастер. – В процессе сумеречных родов умирали матери. – Он слегка пожал плечами. – Иногда ребенок тоже умирал, но очень редко. Как бы то ни было, женщины начали выражать протест, и под нажимом государственных органов по всему миру подобная практика была прекращена. Я объяснял все это Дениз, однако она уверяла, что они используют малую дозу, за всем внимательно следят и не сталкиваются ни с какими трудностями. И действительно, под ее надзором не умерла ни одна роженица… – Он медленно покачал головой. – Дениз утверждала, что оказывает девушкам услугу. Вбила себе в голову, что если девушка не запомнит процесс родов, то забудет и о ребенке, что позволит ей вернуться домой и начать жизнь снова, не мучаясь тяжелыми воспоминаниями.

Элеонора внимательно следила за жестами и мимикой врача. Неужели он сам в это верил? Монтагью четко заявила, что не чувствует никакой симпатии к роженицам. Может быть, она врала доктору, чтобы он оставил ее в покое и не мешал практиковать сумеречные роды?

Ланкастер еще не закончил:

– Все это я говорю к тому, чтобы пояснить: принимая роды, я никогда не общался непосредственно с самими девушками. Смесь вводили им еще до моего приезда, и, как я уже объяснял, меня вызывали только в тех случаях, если возникали какие-нибудь осложнения.

Элеонора все еще не сдавалась. Шесть сотен мертвых детей и их матери заслуживали правды.

– Осложнения вроде смерти ребенка?

Доктор