Обещание на крови - Лиз Мистри

Эллиот никогда в ней не сомневался. Он был надежной скалой, за которую она цеплялась – и тогда, когда она попала в опекунскую систему, и тогда, когда ее удочерили. Его присутствие в ее жизни помогало ей барахтаться в кипящих водах. И тот факт, что близнецы – такие милые и невинные – были усыновлены отдельно от нее, расстраивал Джеззи. Они всегда были так близки. По сути, она провела всю жизнь, горюя, что все так получилось, но теперь, когда она внимательно смотрела, как Эллиот готовится рассказать о том, что увидел в тот день пятнадцать лет назад, поняла, что его жизнь была также омрачена воспоминаниями. Он сводил брови, словно сдерживал эмоции. Губы его были напряжены, а то, как он стучал пальцами по бедру, чтобы немного успокоиться, выдавало его с головой.

Сердце заныло, и Джеззи пожалела, что не позволила ему поговорить с ней раньше. Теперь она понимала, что это нужно было не только ему, но и ей – для поддержки. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом и улыбнулась. И когда он улыбнулся в ответ, личинки, копошившиеся у нее в животе, исчезли и ей показалось, словно наконец вышло солнце, засиявшее в его голубых глазах, похожее на то светило, что лучилось в родном Порти в летний день. Он заговорил, рассказывая историю о том, как спас троих детей из жуткого дома после того, как нашел их изувеченную мать в дальней комнате.

– Вы можете ознакомиться с протоколами расследования. Наш гражданский аналитик Джанин Горман открыла к ним доступ на сервере, так что я не буду подробно на этом останавливаться. В конце концов из-за посмертных травм все дети прошли интенсивную психиатрическую экспертизу – именно тогда Джеззи диагностировали ассоциативную амнезию. Однако даже после тщательного психиатрического исследования так и не удалось выяснить, кто из детей принимал участие в нанесении увечий. И личные дела были засекречены после того, как их поместили в систему опеки.

Он кивнул в сторону Джеззи, и она продолжила.

– Мои дядя и тетя, которых я считаю своими родителями, были так добры, что позволили мне чтить мои индийские корни. Они понимали, как трудно будет цветной девочке расти в маленьком шотландском городке, где едва ли найдутся такие, как она. Имя, данное мне при рождении, – Жасмин. Мои близнецы рождены как Саймон и Мхаири Смит. Я понятия не имею, как их зовут сейчас. Не знаю, усыновили ли их, страдают ли они от последствий детской травмы, виделись ли они друг с другом или так и выросли в приюте. Понятия не имею, и до сих пор мне это казалось неважным. – Джеззи помотала головой. – Я полагала, что, как и я, они выросли относительно счастливыми, и надеялась, что они были еще достаточно маленькими и испытали куда меньше страданий, чем я. Думаю, я хотела отстраниться от прошлого и не желала напоминать им, что они были Саймоном и Мхаири, в случае если их усыновили. То были жуткие времена, которые ни к чему возвращать к жизни.

И снова единственными звуками в комнате были скрип стульев, шарканье и доносящиеся из-за двери приглушенные голоса. Но Джеззи знала, что вопросы будут. А как иначе? Первым молчание нарушил Джорди:

– А что насчет твоего отца, Джеззи? Или отца близнецов? Они на связи? Или другие члены семьи?

Джеззи резко подняла голову и, моргнув, посмотрела сначала на Эллиота, а потом на Вакаса Афзала. Личинки снова закопошились в животе и начали извиваться.

– У меня смутные воспоминания об отце. Думаю, он был вынужден уйти из дома из-за алкоголизма матери. – Глядя на свои пальцы, Джеззи снимала с джинсов невидимые нити. – Судя по моим воспоминаниям, он был добр ко мне. Думаю, даже меня любил, но, если честно, я понятия не имею, какие из воспоминаний правдивы, а какие искажены. Оглядываясь назад, я подозреваю, что у матери была послеродовая депрессия – хотя это уже невозможно подтвердить. Мои воспоминания отрывочны, но, честно говоря, она вымещала на мне злобу даже после того, как рассталась с отцом близнецов. Эти мужчины оставили нас с женщиной, неспособной быть матерью, и им с этим жить. Что до остальной семьи – после смерти бабушки мать забеременела мной вне брака. Тот факт, что мой отец был мусульманином, а она – индуисткой, создал еще более непреодолимую пропасть между нею и остальной семьей, и ее изгнали. Мы оказались изолированы, и мама стала ранимой. Она много пила – слишком много.

В комнате повисла буквально ощутимая тишина. Джеззи повесила голову, не желая встречаться ни с кем взглядом. Она напряглась настолько, что у нее ныл каждый мускул, и ей казалось, что если она в скором времени не расслабится, то уже никогда не сможет этого сделать.

Когда суперинтендант Афзал наконец встал с места, широко и слишком лучезарно улыбнулся, стряхивая с рукава пиджака невидимые пылинки, Джеззи вздохнула с облегчением.

По крайней мере, теперь все смотрели не на нее. Она спрашивала себя, не сделал ли он это специально, ради нее, что было характерно для того Афзала, каким она его знала, – доброго человека. Того, кто вытерпел взрыв ее ярости и ее боль, вынесенные на публику. Он отмахнулся от инцидента, сказав, что уже достаточно стар и опытен, чтобы пережить подобную небольшую неприятность. Он больше заботился о ее интересах, чем о своих собственных, и, хотя он не собирался публично ее наказывать, его советники не оставили ему выбора. Понизить Джеззи или уволить ее. Нельзя потворствовать нарушению субординации на столь высоком уровне, и неважно, что за этим стояло на самом деле, – а реальная причина произошедшего никогда не выйдет на свет божий.

Сочно обработанные фотографии на первых полосах таблоидов никого не удивили, и представитель профсоюза посоветовала Джеззи помолчать, не поднимать головы и дать случиться неизбежному. Ради сохранения отношений с суперинтендантом и собственной карьеры она так и сделала. Хотя Афзал знал, как трудно будет прикусить язык и дать лжи и домыслам восстать во весь рост, он хранил молчание. Ради нее, не ради себя.

Почувствовав, что коллеги наконец переварили историю и сосредоточились на расследовании, Джеззи позволила себе в кои-то веки внимательно посмотреть на Афзала. Он был высоким и привлекательным. С седыми прядями на висках он казался еще более умудренным опытом, и ему это шло. Он яростно боролся за нынешнюю должность в шотландской полиции, будучи одним из немногих цветных офицеров в силах правопорядка, и был твердо намерен развивать этническое разнообразие в их рядах. И еще у него был мелодичный акцент уроженца Северо-Шотландского нагорья, с небольшим урчанием.

– Итак, я думаю, сегодня вы многое