Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

внимательнее мы исследовали ее, тем больше подтверждался этот взгляд. Основатель нашего института – Александр Александрович Богданов – считал, что кровь обладает свойствами, которые еще полвека назад назвали бы волшебными. Я прошел с ним долгий путь, и большую часть этого пути его мнение также лишь находило свое подтверждение.

– О каких свойствах вы говорите?

– Товарищ Богданов считал, что при помощи крови можно замедлить, а то и вовсе остановить старение, можно лечить болезни, которые сейчас считаются неизлечимыми, можно менять свойства организма под конкретную задачу, можно, наконец, добиться улучшения самой человеческой породы, работая над качеством крови.

– Звучит как… – Таратин осекся. Профессор Вернер, судя по фамилии, был немцем и мог неправильно его понять. Но тот лишь кивнул и продолжил:

– Звучит. Но там, где германские фашисты видят расу и народ, мы с товарищем Богдановым видели класс – рабочего, крестьянина, инженера, художника. Долго живущих, здоровых, вечно молодых и прекрасно развитых для своего ремесла. Это была великая мечта. И самое главное – нам казалось, что к этой мечте осталось лишь протянуть руку. Открытия совершались так часто и меняли столь многое, что у нас закружилась голова. Поэтому, когда стало понятно, что нам не суждено увидеть воплощение наших мечтаний, нами овладело уныние.

Профессор замолчал, погрузившись в воспоминания. Теперь печать возраста все же отметила его лицо. Он был стар. Для Жени он был ровесником вековых дубов.

– Самое обидное заключается в том, что разгадка где-то рядом! – вдруг всплеснул руками профессор. – Иногда мне кажется, что я смотрю прямо на нее, но не могу увидеть – глаза уже не те. Проклятая старость! Есть какое-то свойство, которое делает универсальное индивидуальным и лишает кровь значительной части ее потенциала.

Евгений кашлянул, и одного этого хватило, чтобы профессор вернулся в реальность.

– К началу тысяча девятьсот двадцать седьмого года, – продолжил он, – Богданов понял, что мы в тупике. Мы ходим кругами и наступаем на грабли. Мы проводили полезные исследования, но прорыва, которого жаждали, не было. Собственно, для этого и был нужен институт – нам казалось, что, если мы подключим к решению той задачи, над которой трудились только вдвоем, целую академию, с лучшими умами страны, это поможет нам продвинуться. Мы ошиблись. На этом фоне у моего ученика – человека нервного и меланхоличного, хотя и очень одаренного – случилась фиксация. Причем его одержимость обрела самые мрачные, самые отталкивающие формы.

– То есть вы считаете, что он руководствовался научными целями?

– Я полагаю, что он так считал. Но, насколько я знаю, никаких записей от него не сохранилось.

– А куда делась кровь, которую он собрал?

– Вы у меня спрашиваете?

– В деле об этом не говорится. Ни в описях с мест, ни в показаниях.

Вернер на долю секунды поджал губы.

– Насколько я знаю, этим делом занимались не только ваши товарищи из МУРа, но и органы государственной безопасности. Возможно, им известно больше, чем есть в деле.

Таратин кивнул и почувствовал, что улыбается.

– Кстати, о деле – а почему вы не давали показания?

– Вы удовлетворитесь моим ответом, если я скажу, что меня просто не вызвали?

Женя помотал головой.

– Правильно. Я бы тоже не удовлетворился. В действительности Александр Александрович приложил определенные усилия для того, чтобы оградить меня от внимания милиции и ОГПУ.

– А вам было что скрывать?

– И нет и да. Полагаю, сейчас это уже можно сказать, теперь это никому не навредит. Андреев сознался мне в том, что сделал.

Таратин понял, что у него брови ползут вверх, и он ничего не может с этим сделать. Вернер выдержал паузу, как хороший актер, а затем продолжил:

– Он пришел ко мне однажды посреди ночи, взъерошенный, с каплями крови на одежде, совершенно безумный. Стал говорить о женщинах на складе, о том, что искал сильную кровь. Я подумал, что он бредит. Он иногда выпивал, причем по-дурному – редко, но много за раз. Я предположил делирий, а он все рассказывал, как находил, как выбирал, как похищал, как «вытягивал из них жизнь» – это его выражение. Я дал ему успокоительное и уложил спать. Через неделю его арестовали. Представьте мой ужас, когда я понял, что все, о чем он мне говорил, оказалось правдой.

– Так почему вы не рассказали об этом следствию?

– Первоначально потому, что несколько дней не мог встать с кровати. У меня был сердечный приступ. Вернее, я так полагаю, но точно утверждать не могу – я так и не обратился к врачу. За это время Андреев успел умереть – его сердце оказалось слабее моего. А потом товарищ Богданов сказал, что все уладил. Что это значило для меня, я понял только тогда, когда встал на ноги. Меня никто не спрашивал об этой истории, но пришлось уйти на пенсию. Через несколько месяцев Александра Александровича не стало… Товарищ Таратин, можно доверять вам?

– Тайна следствия, Николай Францевич.

– Я имею в виду не это. В общем, считается, что товарищ Богданов умер от последствий неудачного переливания. Человек горел своим делом и умер, пытаясь продвинуть его вперед. Но это ложь. В действительности он совершил самоубийство, принял яд. Мне бы не хотелось, чтобы вы сильно распространялись об этом, тем более что это не имеет отношения к вашему делу.

Женя кивнул, а затем вновь прокрутил слова Вернера в своей голове.

– Подождите, так получается, что он тоже знал?

– Он знал лишь о том, что Андреев признался мне. О самих его преступлениях вплоть до его ареста Александр Александрович не знал ничего. Я могу в этом поклясться.

– А кому еще вы об этом рассказали?

– Первоначально – сразу после того, как понял, что признание Андреева было истинным – только товарищу Богданову. Спустя время еще одному человеку.

– Кому?

– Невесте Андреева.

Это было тяжело, но Евгений смог не улыбнуться – он начинал понимать, почему Мария сразу решила обозначить, что Андреев не был ее женихом. Мысли о ней будто бы немного встряхнули Таратина, выдернули из омута сожалений профессора, и он протянул:

– Смотрите, что получается, Николай Францевич: вы говорите, что ваши поиски зашли в тупик, а действия Андреева были продиктованы неким отчаянием, стремлением из этого тупика выбраться. А как с тех пор продвинулась наука?

– Наука продвинулась далеко. Но не в эту сторону. После смерти товарища Богданова его идеи убрали в ящик, меня постепенно сделали маргинальной фигурой, а изыскания в гематологии сейчас направлены куда угодно, но только не на исследование потенциала крови в вопросах омоложения и продления жизни.

– Так чего же хочет тот, кто убивает сейчас?

– А