Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

Женя оказался в хороводе. Жестокая перекличка продолжалась – на каждое глухое «бей!» отвечало звонкое «жги!». Здесь было жарко, здесь пахло неистовством. Конечно, Таратин отдался этому чувству. Когда он растворился почти до конца, когда его самого почти не стало, когда осталась только смертельная пляска, какая-то могущественная сила, сила не одного, но многих, вознесла его. Он больше не видел черно-красный смерч, он видел небо, которое было сделано из дерева. Он видел солнце, и оно било его электрическим светом по неожиданно ставшим чувствительными глазам.

Женя с трудом повернул голову и увидел головы других – мужские и женские, иступленные, отрешенные, безумные. А еще он увидел Марию – ее все еще продолжало крутить в этом урагане. На ее лице была причудливая маска, от которой расходились лучи солнца. Он позвал ее, но, конечно, его крик потонул в бесконечном «бей-жги».

Однако, словно бы услышав его желание, людской круговорот стал приближать их друг к другу. В определенный момент Жене показалось, что ему достаточно протянуть руку для того, чтобы коснуться Марии, и, словно только этого и дожидаясь, люди вдруг остановили пляску. Евгения опустили на ноги, в которых, однако, обнаружилась неожиданная слабость, поэтому стоять он мог только с помощью черных мужчин. Испытывая ту же слабость, поддерживаемая красными женщинами, напротив него стояла Мария. Женя дернулся к ней, но руки теней не только поддерживали – они и держали. Потом стали медленно приближать его к ней под свое непрестанное «бей-жги».

Когда до Марии вновь можно было дотянуться рукой, Женя опять попытался вырваться, и на этот раз ему это удалось. Он подскочил к ней и сорвал с нее маску. Под маской скрывалась рыжеволосая женщина с веснушчатым лицом и блестящими глазами. Евгений в гневе оттолкнул ее и прокричал:

– Самозванка!

Рефрен замолк, затихла музыка, даже сердца, казалось, перестали биться. Но это продлилось недолго. Время снова двинулось вперед. Сначала медленно – «бей-жги!» Затем быстрее – «бей-жги! бей-жги!» Еще быстрее…

Все смешалось в черно-красных тенях, и когда Евгений вновь смог осознавать себя, он стоял отдельно от толпы, а по бокам от него оказались обнаженные мужчина и женщина. Рыжеволосая женщина стояла ровно по центру зала, отмеченному мозаикой звезды на полу. Справа ее держал черный мужчина, а слева – красная женщина. Ее лицо ничего не выражало, а на голове был высокий бумажный колпак.

– Что мы будем делать с ней?

Этот вопрос был задан не кем-то, он просто возник над красно-черным столпотворением. Мужчина по левую руку от Жени громко произнес:

– Жечь!

Женщина вторила:

– Бить!

После этого они повернулись к Таратину. Повернулись и остальные. Он словно чувствовал на себе все взгляды мира. Чувствовал силу мужчин, чувствовал вожделение женщин. Он бросил взгляд на женщину в колпаке. Та тоже смотрела на него, но не видела. Кажется, она не видела ничего, кроме своих мечтаний. Но ведь все вокруг было странным представлением. В какой момент речь зашла о человеческой жизни? Евгений заглянул в жадные, голодные глаза обнаженной женщины, потом в столь же жадные и злые глаза мужчины и понял, что, если он не совершит жестокое правосудие сейчас же, его разорвут на части прямо здесь. На много-много частей. Полоски его кожи высушат и будут выставлять в красных уголках, его кровь передадут в Институт переливания крови для опытов, а то, что останется от его мозга, доставят в Институт мозга – в соседство к мозгу Ильича.

Женя произнес тихо и неуверенно:

– Ну… расстрелять?

Красно-черная толпа ответила на его вердикт восторженным ревом. Невесть откуда взялись стрелы, и мужчина церемонно передал их женщине, у которой в руках, конечно, уже возник из ниоткуда лук.

Женщина наложила стрелу. Евгений залюбовался изящным очертанием ее обнаженной спины, ягодиц и ног, когда она натягивала тетиву. Из-за этого он пропустил момент, когда стрела отправилась в смертельный полет. Жертва стала заваливаться на спину, но тут же скрылась под гнетом толпы. Таратин не видел, что с ней делали. Неожиданно перед ним возникла большая плоская чаша с чем-то красным. На него вновь были устремлены все взгляды, и у него вновь не было выбора. Женя глубоко вдохнул и начал пить.

Это было вино. Красное сладкое крепленое вино с легкой солоноватостью. Таратин пил и пил. Казалось, он уже выпил море вина, но оно все не кончалось. Струйки красной жидкости бежали по его щекам и подбородку. Наконец, чаша опустела, и Евгений почувствовал, что сейчас может упасть без чувств. Но прежде чем это произошло, он зарыдал…

* * *

– Ну-ну, любимый, все уже позади. Ты – молодец. Ты все сделал правильно.

Все тело ныло, в голове шумело, перед глазами плыло. А еще почему-то все тряслось и рычало. Над Женей нависало лицо Марии. Оно все еще несло на себе следы грима – смазанные и расплывшиеся. Мария гладила его по волосам. Таратин понял, что они на заднем сиденье автомобиля, и его голова успокоилась на ее коленях.

– Я убил ее…

– Ты никого не убивал, – улыбнулась Мария. – Никто никого не убивал – это спектакль. Театр, понимаешь?

– Но все было таким… настоящим.

– Я же говорил вам быть осторожным. – Голос Вернера раздался откуда-то со стороны. Таратин понял, что профессор просто сидел рядом с водителем. Он попытался сесть, но Мария настойчиво придержала его за плечи:

– Лежи. Сейчас тебе лучше поменьше двигаться.

– Что… что вы хотели мне показать?

Ответа не последовало. Евгений почувствовал, что может в любой момент провалиться в беспамятство. И все же он держался за ускользающее сознание изо всех сил. Издалека донесся голос Вернера:

– Для того, чтобы ответить на этот вопрос, вам нужно понять, что вы увидели. Предлагаю отложить этот разговор до завтрашнего утра. Останетесь у меня – еще в коммуналке вас в таком состоянии оставлять не хватало.

Уже будучи не вполне в сознании, Женя услышал свой голос:

– Ну и слава богу. Ну и очень хорошо. Вы говорили, что роман пишете…

На этом сознание окончательно покинуло его…

* * *

Таратин почти срывался на бег, но время от времени останавливался на месте и оглядывался по сторонам, хотя кровь в голове грохотала так громко, что он не заметил бы попадания крупнокалиберного артиллерийского снаряда рядом с собой.

Слова, сказанные Белкиным, ядовитыми испарениями проникали в брыкающийся и отмахивающийся разум Евгения. Белкин не приводил доказательств – по его словам, он просто не мог их привести, потому