Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

Он собирался еще раз поговорить с этой Рысиной, хотел выудить из нее информацию. А если у него не получится? Если Рысина откажется сотрудничать? Тогда Белкин придет к Марии? К самому Вернеру?

Евгений вновь резко остановился и бросил быстрый взгляд через плечо. Как будто мелькнула какая-то тень, но сразу исчезла. Нет, не было никакой тени – это страх бился о стенки черепной коробки. Хуже того, что Рысина не начнет говорить, было только то, что она могла начать. А если она знала Марию? И почему профессор не сказал ему, что общается с этой Рысиной?

Женя понял, что все эти вопросы не были важны. Важен был другой вопрос: чего он боялся больше? Подозрений Белкина, что Вернер и Мария связаны с убийствами, или того, что это могло оказаться правдой? А ведь могло. Он припомнил паутину медных вен в кабинете профессора. А в центре латунное сердце – паук с восемью холодными глазками.

Таратин отбросил мысли о возможной причастности Вернера по двум причинам: во-первых, тот был достаточно откровенен и убедителен, а во-вторых, потому что хотел их отбросить из-за Марии. И вторая причина была главнее первой. Влюбленность часто делает людей глупыми и неосмотрительными – сделала и его.

Странный шабаш, на который Евгения вытащили Вернер с Марией, тоже приобретал новые, более зловещие очертания. Осмысливая произошедшее прежде, он пришел к выводу, что попал на какую-то странную попойку для больших «шишек» с ярким сопровождением. Строго говоря, ничего необычного в таких попойках не было, хотя уровень, конечно, был несколько выше, чем он мог бы себе вообразить. И что именно хотели показать ему Вернер с Марией, Женя не очень понял. Понял только, что Мария почему-то вынуждена была в этом участвовать – с ее-то профессией. И ему только оставалось надеяться, что это все, в чем она участвовала, потому что он почти не сомневался, что за официальной частью следовала неофициальная. Иначе зачем все это было нужно?

Но теперь вино, в которое, судя по всему, было добавлено что-то еще, представало в разуме Евгения неким символом. Ведь зачем-то же им нужна была кровь. Может быть, для той самой «неофициальной части»? «Им» – кому это им? Кто мог напугать даже госбезопасность до такой степени, что она подрядила тягать каштаны из огня милицию?

Так что ему хотели показать в этом случае? Да то, что Вернер здесь ничего не решал. Поэтому он, если верить словам Белкина, и пытался уехать. Он хотел сбежать, но его не выпустили. Нет, не вязалось – если кровь нужна была для каких-то мероприятий, ее можно было взять, откуда угодно, и в любых количествах. Зачем нужно было городить огород с колбасным заводом и с молодыми здоровыми людьми? Зачем было привлекать к этому делу такую фигуру, как профессор Вернер? Может, это было не «мероприятие», а «ритуал»? – Тогда можно объяснить, зачем были нужны именно молодые люди. Мало ли какие у мракобесов заскоки. Но вот профессор мог быть нужен только для одного – он придавал всему этому безумию вид научности. Или не вид? Вернер сказал, что его с Богдановым изыскания зашли в тупик, но из чего следовало, что он не солгал?

Евгений остановился. Это было не от очередного приступа подозрительности и не от поразившего его откровения, а от сомнений. Сейчас он находился в точке, от которой до квартиры Вернера и до квартиры Марии было примерно одинаковое расстояние. Конечно, ему хотелось к Марии, хотелось, чтобы она развеяла эти глупости и наглядно доказала ему, что ни профессор, ни она не имеют к этим убийствам никакого отношения. Однако вернее было бы пойти прямо к профессору, застать его врасплох, заставить говорить, принудить его проявить свою суть. Но с чего бы ему это делать? Ничего, кроме слов Белкина, у Таратина не было. Он мог бы даже арестовать профессора, но, независимо от участия Вернера в том, что Белкин называл Схемой, у него были очень влиятельные друзья, которые, конечно, встанут на его защиту.

А вот Мария вполне могла сказать правду. Не потому, что у Евгения что-то на нее было, а потому, что спрашивать будет именно он. Во всяком случае, ему хотелось на это надеяться. Значит, Мария…

Окна ее квартиры были темны, хотя было еще не так поздно для того, чтобы ложиться спать. Мария, конечно, могла задержаться в институте, но для этого, пожалуй, было как раз уже поздновато.

Он взлетел по ступенькам на нужный этаж и позвонил в дверь ее квартиры. Когда ответа не последовало, начал стучать. Это также не помогло, и Таратину едва хватило самообладания для того, чтобы не начать бесполезно колотить в дверь пустой квартиры. Он приказал себе успокоиться и достал записную книжку для того, чтобы написать записку для Марии. Даже начал писать о том, чтобы она связалась с ним как можно скорее, чтобы позвонила на Петровку, но оборвал себя на середине слова. Женя все еще цеплялся за надежду, что Мария не имела к убийствам никакого отношения, и в таком случае, конечно, записку нужно было оставить. Но если все же Белкин был прав, если она что-то знала об обескровленных телах, тогда неаккуратные буквы, написанные взволнованным Таратиным, могли ее спугнуть. А ее испуг в любом случае не сулил ничего хорошего.

Таратин медленно, преодолевая оцепенение и нерешительность, убрал записную книжку обратно в карман, бросил тяжелый, исполненный уныния взгляд на безмолвную запертую дверь, спустился вниз и на всякий случай покрутился у подъезда еще с полчаса, но, конечно, Мария не появилась. Возможно, она сегодня вообще не планировала возвращаться домой. Они ведь не договаривались сегодня встретиться, поэтому она была свободна в своих планах.

Стоило, наверное, попытаться навестить Вернера, раз уж не вышло с Марией, но Таратину все еще было совершенно нечего ему сказать. Нет, он правильно решил, что сначала нужно было обязательно поговорить с Марией, что она была для него единственной ниточкой, как для Белкина единственной ниточкой оставалась Рысина.

* * *

Сбивчивый, дробящий сон, наполненный кошмарами. Жене с детства не снились кошмары. Иногда, конечно, бывали лихорадочные глупости, но именно глупостями они ему и казались при пробуждении. А сегодня ночью Евгению снилось, что он привязан к своей кровати, а сверху сидит Мария, которая втыкает в вены на его руках и ногах толстые иглы, соединенные с гибкими трубками. По этим трубкам