Деньги, деньги, деньги - Эван Хантер

class="p1">Из одежды на Антонии был только лёгкий шёлковый пеньюар, который она достала из шкафа в спальне. На Уилле были брюки и рубашка, которые он надел, когда спускался вниз за круассанами. Было чуть больше половины одиннадцатого. Снег прекратился, и светило солнце. На улице всё выглядело чистым, белым и сверкающим. Он сказал Антонии, что, может быть, позже им стоит прогуляться, если она не против. Она ответила, что с большим удовольствием. Он улыбнулся и кивнул. Она улыбнулась и кивнула в ответ.

Он не раскрывал ей свой план до тех пор, пока они снова не оказались вместе в её постели, да и тогда — лишь после того, как они занялись любовью ещё раз. Она прижалась к нему, натянув одеяло до самых плеч; морозный узор всё ещё обрамлял окно на другом конце комнаты, а солнечный свет преломлялся в стекле.

«Я знаю, как нам обоим стать миллионерами», — сказал он.

«Да? И как же?» — спросила она.

Чёрные волосы рассыпались по подушке. Карие глаза широко раскрылись. Ни капли макияжа. На её лице застыло такое же предвкушение, как у ребёнка в день Рождества.

«Воспользуемся купюрами.»

«Какими купюрами?» — спросила она.

««Супер-банкнотами»».

«Воспользуемся?» — переспросила она. — «Что ты имеешь в виду?»

«Ты говорила, что все подозрительные купюры отправляете в Федеральную резервную систему.»

«Да ну?»

«Ты так сказала детективам.»

«Всё верно. Мы так и делаем.»

«Кто-то приносит купюру, которая выглядит фальшивой…»

«Верно, и мы отправляем её в ФРС.»

«Вы изымаете банкноту, так?»

«Так.»

«А вы даёте человеку настоящую купюру взамен?»

Именно так поступило Министерство финансов с теми восемью тысячами, которые изъяли у него самого. Но этого он не знал.

«Конечно, нет», — сказала она. — «Это всё равно что поощрять фальшивомонетничество.»

«А квитанцию за купюру вы человеку даёте?»

«Если мы точно знаем, что она фальшивая — нет», — ответила она. — «В таком случае мы просто изымаем её из обращения.»

«Даже если человек и не знал, что она поддельная?»

«Тем хуже для него.»

«А если вы не уверены, что она поддельная? Если это одна из тех потрясающих банкнот, которые приходится отправлять в ФРС?»

«Тогда мы даём клиенту квитанцию, да.»

«А если ФРС решает, что она фальшивая?»

«К нам она уже не возвращается. Они изымают её из обращения и уведомляют нас. Мы, в свою очередь, уведомляем клиента — и на этом всё.»

«А если они скажут, что она настоящая?»

«Они возвращают её нам, мы извещаем клиента, и он приходит её забрать. Никто не остаётся в накладе.»

«Ладно. А что, если вы не отправите подозрительную купюру в ФРС? Что, если вы просто заберёте её у клиента, дадите ему квитанцию… и оставите себе?»

«Оставим себе?»

«Да. А недели через две… ну или сколько там обычно требуется ФРС, чтобы дать ответ…»

«По-разному.»

«Две недели, три недели, неважно — ты звонишь клиенту и говоришь: «Извините, ваша купюра оказалась фальшивой, и ФРС её конфисковала. Всего доброго, счастливо оставаться».»

Антония посмотрела на него.

«Но это же воровство», — сказала она.

«Да», — сказал он. — «Но это не будет кражей настоящих денег.»

Антония продолжала смотреть на него.

«Это будет кража фальшивых денег», — сказал он.

«А какая разница?» — спросила она. — «Я что-то не вижу разницы.»

«Вот именно! Если никто не может отличить разницу, мы можем использовать тонны фальшивых денег точно так же, как настоящие. Мы сможем расплачиваться фальшивками за всё, что покупаем.»

Именно это и попытался проделать Джерри Хоскинс с мексиканцами. Но этого Уилл тоже не знал.

«И всё равно мне кажется, что это кража», — сказала Антония.

«В краже нет ничего плохого», — сказал Уилл и снова поцеловал её.

«Тебе нравится скрипичная музыка?» — спросила она.

Толстяк Олли ел.

Он также слушал.

Для него это был лёгкий перекус. То есть он ел бутерброд с колбасой на ржаном хлебе с маслом и горчицей, кислый огурец, картофельный кныш и банан, а также пил кофе, пока они с Кареллой прослушивали запись со скрытого диктофона, закреплённого на Тиго Гомесе, когда неизвестная блондинка — сейчас она находится в больнице и до сих пор не опознана — застрелила его. Карелла ел бутерброд с тунцом и помидорами на белом хлебе и пил стакан молока. Оба детектива находились в комнате для допросов в Восемьдесят седьмом участке, где Олли, кажется, проводил много времени в последнее время, особенно теперь, когда он дважды спас Кареллу. Карелла искренне надеялся, что тот не спасёт его жизнь в третий раз, иначе тот рисковал стать постоянным обитателем этого места.

Олли гораздо больше любил есть, чем слушать кассеты.

Проблема с полицейскими аудиозаписями заключалась в том, что интересными они бывали крайне редко. В кино, в телевизионном шоу и даже в книге — если от безысходности вас вдруг угораздило взяться за чтение — обычно есть сюжет, за которым можно следить. Прослушивание же плёнки ничем не отличалось от обычной человеческой болтовни, вот только когда ты находишься в одной комнате с тараторящими людьми, не всегда замечаешь, насколько это скучно. А слушая запись, ты всё время помнишь: ты ждёшь, что эти люди скажут хоть что-нибудь, что можно использовать против них. Как правило, прослушка висела на одном из участников, а другой (или другие) даже не подозревали, что их записывают. Поэтому они могли трепаться о чём угодно под солнцем, пока ты сидел с пальцем в заднице в ожидании хоть какого-то развития сюжета. Хоть Олли и не особо жаловал книги, теперь, начав писать собственный триллер, он знал о развитии сюжета всё — и, честно говоря, это оказалось куда проще, чем выучить первые три такта «Ночи и дня». Вообще, он в толк не мог взять, за что писакам, строчащим подобную чушь, платят такие огромные деньги.

Самым интересным на плёнке, записанной Гомесом, было то, что Виггинс не пристрелил его сразу же. Ведь любому слушателю — а Олли и Карелла слушали её прямо сейчас — с первой же минуты было ясно, что Тиго закинул удочку и пытается выудить признание в убийстве. Но у Виггинса на уме было совсем другое, и по мере того как детективы слушали и ели (банан Олли оказался особенно хорош вприкуску с бутербродом с варёной колбасой, обильно смазанным горчицей), слова Виггинса начинали интересовать их куда больше, чем неуклюжие попытки Гомеса вытащить из того признание.

Поскольку голос Гомеса был единственным, который они слышали до этого, они