Лето в Российской империи - Женя Гравис

– И? Вы видели нападавших? Кто это был?

– Рыбаки вроде. Карелы.

– Вроде? То есть вы не уверены?

– Да кто их разберет? Мужики и мужики. Рубахи холщовые рыбацкие да портки. Но один точно из артели местной, я запомнил, прическа приметная, налысо почти бреется. У карелов так не принято. И татуировка, три точки на шее. Только как зовут, убей бог, не помню. Но это сами спросите, в лазарете он. Я, когда подбежал, его уже… того. Катался по земле, выл и за морду держался. Остальных не рассмотрел, не успел, уж простите, ваше сиятельство.

Выйдя из кельи, Аверин остановился в раздумье. Куда сейчас идти? В лазарет? Или к скотнику, расспросить этого Микитку? Мальчишка, наверное, уже десятый сон видит. Да и до лазарета ближе. Если побитые смогут говорить, допросить их необходимо, не дожидаясь утра.

Лазарет располагался в старом каменном корпусе, пристроенном к хозяйственной части монастыря. Воздух здесь пах травами, воском и чем-то металлическим, то ли кровью, то ли лекарственными настойками, стоявшими на полках в темных бутылках.

Палата, вернее, скорее келья, небольшая, вытянутая. Две узкие лавки вдоль стен, между ними стол, на котором горела одна лампа под мутным стеклом. Свет от нее ложился пятнами, не доходя до углов. От коек стол и скамьи отделяла занавесь из белой ткани, очень похожей на обычную простыню.

Дежурный монах сидел у стола, сгорбившись. Подрясник на нем был аккуратный, но рукава закатаны, пальцы испачканы йодом и чем-то темным, уже подсохшим. Он, похоже, задремал, но на скрип двери вскинулся и посмотрел на гостя с молчаливым вопросом: нарушать тишину здесь было не принято.

Аверин, решив, что местный порядок следует соблюдать, тихо назвал себя. Монах так же молча отодвинул занавесь.

На ближайшей койке лежал первый раненый. Он отвернулся к стене, натянув одеяло почти до плеч, и старался дышать ровно, но получалось плохо. Спина у него была напряжена, будто он все еще ждал удара. Лица не видно, только затылок и темные, спутанные волосы. Он не спал: это чувствовалось по тому, как время от времени едва заметно двигались пальцы, сжимающие край простыни.

Второй лежал напротив, под лампой, и выглядел куда хуже. Нижняя челюсть была зафиксирована грубой повязкой, пропитанной темным, остро пахнущим лекарством. Рот слегка приоткрыт, губы пересохли, а на подбородке переливался огромный свежий кровоподтек. Каждый вдох давался ему с усилием, и при выдохе бедняга издавал тихий сиплый звук, больше похожий на стон. Говорить этот человек, очевидно, не мог и, скорее всего, не сможет еще долго. Судя по прическе и травмам, именно о нем и говорил звонарь.

– Вы знаете, как их зовут? – спросил Аверин.

– Да, – на этот раз ответил монах, – справа Михаил, слева Андрей.

– Вот как… Выходит, они русские.

– Нет, карелы, из артели. По-ихнему будет Микка и Антти.

– Я могу поговорить с Андреем?

– Попробуйте.

Монах открыл какой-то журнал и сделал там несколько пометок.

Аверин подошел к мужчине, отвернувшемуся к стене.

– Как ты себя чувствуешь? Говорить можешь?

Тот не пошевелился, только спина дернулась, словно от боли.

– Что с ним? – Колдун снова обратился к монаху.

– Сотрясение и раны на лице. Веко порвано.

– Говорить он может?

– Думаю, да. Но вряд ли будет.

– Почему?

– Вы чужак, ваше сиятельство. Да к тому же колдун. А он нехорошее сотворил.

– А вам скажет?

– И мне не скажет.

– А кому скажет?

Монах замолчал, словно собираясь с мыслями, а потом едва слышно проговорил:

– Давайте, ваше сиятельство, на воздух выйдем.

– Хорошо.

На улице будто стало еще холоднее. Зато небо было усыпано такими яркими звездами, что Аверин невольно залюбовался сияющим зелено-голубыми огнями небосводом.

Монах тоже стоял рядом и молчал, глядя вверх. А потом сказал:

– Ни вам, ни мне, ни даже отцу Сергию они ничего не скажут. Может, разве что старейшине своей общины. Или матери Тойво. За ее сына мстили, ей и спрашивать.

Колдун посмотрел на монаха:

– А вы верите, что парня русалка утопила?

– Не знаю, – уклончиво ответил тот. – Что там на берегу случилось, один Бог ведает.

Аверин усмехнулся:

– Я не монах. Я сыщик. И если мне ясно, что с этим вашим Тойво приключился не несчастный случай, значит, были тому не только небесные свидетели. И я до правды в любом случае докопаюсь. Тело, как я понимаю, еще не нашли?

Монах покачал головой.

– Если Ладога отдаст, найдем не сегодня завтра. А если нет…

Он снова замолчал, но Аверину и не нужно было продолжение. Холодная черная вода могла хранить свои тайны вечно.

Надо же, даже монах говорит о Ладоге так, будто она живое существо.

– Из какой этот Андрей общины?

Монах поднял глаза, будто совещаясь с кем-то незримым, а потом посмотрел на колдуна серьезным, сосредоточенным взглядом.

– Ваше сиятельство, не обижайтесь только, я обязан вам это сказать. Зря вы приехали. Никто вам ничего не расскажет, не добьетесь вы правды. И не нужно. Сами мы тут со всеми этими делами разберемся. Вы чужой. Только беду накличете. И майор Волобуев не понимает, как тут все устроено. Иначе бы ему и в голову не пришло полицию звать. Уезжайте, вот мой вам совет. Всем от этого только лучше будет. А Марину мы найдем. И если нет на ней вины, то никто ее не тронет.

Аверин прищурился:

– Что же вы, думаете, меня господин Волобуев позвал?

– Ну а кто? Не отец Сергий же. Он еще когда Тойво утонул, так и сказал: «Никакой полиции». Вы поймите, здесь очень сильны традиции. И посторонний только дров наломает.

Аверин вздохнул. Ему совершенно не хотелось прибегать к этому аргументу, но он понимал, что иначе действительно ничего не узнает. Монах не гнал его, он говорил правду. Здесь такие порядки.

– Я не посторонний, – тихо сказал он. – Я вырос в Заладожском скиту. Матушка Ефросинья – моя бабушка, в миру графиня Аверина. Именно она меня сюда и позвала. Так откуда этот Андрей?

Монах ответил не сразу. Он посмотрел в окно лазарета, мягко светившееся в темноте, на лежащих на койках раненых, будто решая, имеет ли право открывать их секреты. Потом наконец проговорил:

– Он из Ристилахтинской общины. Деревня у них там же, на северном берегу, за шхерами. Отсюда по воде часа два, если знать проходы.

Аверин кивнул, запоминая название.

– А второй?

– Тоже оттуда. – Монах чуть понизил голос. – И парень, который утонул… он ихний. Из той же деревни.

Он подумал немного и добавил:

– Потому он и молчит. Что бы он ни сказал,