Шпионское грузило - Лен Дейтон

Держась за спиной, Штиннес наблюдал за ним. Отбросив пистолет в сторону, Москвин продолжал корчиться в рвотных спазмах. Наконец он медленно и неуверенно вытер лицо полотенцем и пустил воду в раковину.

— Все кончено, — сказал Москвин, пытаясь приободриться.

— Вы уверены, что он мертв? — спросил Штиннес. Не дожидаясь ответа, он посмотрел на окна. Пока не было никаких признаков того, что звуки выстрелов заинтересовали обитателей соседних коттеджей.

— Уверен.

— Тогда давайте уносить ноги отсюда, — сказал Штиннес. — Сможете сами добраться до яхты?

— Черт бы побрал вашу глупую улыбающуюся физиономию, — сказал Москвин. — Вот увидите, я буду смеяться последним; дайте только срок.

Но Штиннес отнюдь не улыбался; он пытался прикинуть, сколько еще ему придется выносить присутствие этого ископаемого, этого тупого и жестокого животного.

Этим же вечером в Берлине Фиона отправилась в Оперу. Незаменимый Губерт Ренн всегда мог в кратчайший срок обеспечить ее билетами в оперу или на концерт, и сегодня днем она внезапно осознала, что ей предоставляется последний шанс послушать авангардистскую интерпретацию «Вольного стрелка», о которой было так много разговоров.

Она сидела вся во власти музыки. Это была одна из ее любимых опер — удивительное сочетание простых народных мелодий и изысканного романтизма, что обычно давало ей краткое забвение и уход от дел. Но теперь даже на долю секунды она не могла расстаться со своими тревогами и чувством одиночества.

В антракте, все еще во власти музыки, она не могла себе позволить толкаться у бара, где сегодня вечером собралось много обитателей Западного Берлина, которых легко было отличить по драгоценностям женщин и изысканным нарядам. Она направилась в сторону холла, где экспонировались снимки «Электрификация завтрашнего дня» — снятые с высоты изображения силовых электростанций Германской Демократической Республики. Она рассеянно рассматривала цветной снимок большого бетонного здания, отражавшегося в водах озера, как кто-то за ее спиной произнес:

— А вот и ты, радость моя! Как насчет бокала белого вина?

Повернувшись, она с изумлением увидела перед собой Гарри Кеннеди, стоявшего с бокалами вина в руках и счастливой улыбкой на лице.

— По сути, настоящее представление начинается в антракте, не так ли?

Ее первая реакция была далека от радости. Она постоянно опасалась встречи на улице с кем-то из старых друзей, коллег или знакомых, с теми, кто узнает ее. И вот наконец это случилось, и у нее было ощущение, что она вот-вот упадет в обморок. Она стояла прикованная к месту, и сердце у нее отчаянно колотилось. Она ощутила, что к лицу прихлынула кровь, и опустила голову, чтобы он не видел, как у нее покраснели скулы.

Он заметил, какое впечатление на нее произвела эта встреча.

— С тобой все в порядке? Прошу прощения… я должен был бы…

— Все нормально, — сказала она. Скорее всего, она находилась под наблюдением. В таком случае ее реакция на эту встречу будет отмечена и зафиксирована.

Гарри поспешно заговорил, чтобы избавить ее от необходимости отвечать.

— Я знал, что уж ты-то, конечно, не пропустишь «Вольного стрелка», я просто был убежден в этом. Ну, ребята, постановка — полный провал, верно? А эти декорации! Но до чего у него потрясающий голос!

— Что ты здесь делаешь, Гарри? — осторожно и мягко спросила она.

— Ищу тебя, моя девочка. — Он протянул ей бокал с вином, и она взяла его. — И прошу прощения, что так налетел на тебя.

— Не могу понять, что ты…

— Я тут живу, — сказал он.

— На Востоке? — Она сделала глоток вина, не почувствовав его вкуса. Она с трудом осознавала, что с ней происходит. Она не знала, как ей поступить: то ли продолжать разговор, то ли резко оборвать его и уйти.

— Я тут уже год. Профессор из больницы «Шарите» был в Лондоне и явился ознакомиться с работами, которые мы вели в клинике. Он и пригласил меня годик тут поработать. Мне не платят, но я получил небольшой грант… Во всяком случае, на год жизни хватит. Я был рад удрать от этих идиотов в Лондоне и предполагаю, что клиника тоже с удовольствием избавилась от меня.

— Ты здесь, в Восточном Берлине? — Она отпила еще вина. Она нуждалась в алкоголе, и вино давало ей возможность успокоиться и присмотреться к нему. Он, казалось, стал еще моложе, чем она его помнила: волнистые волосы вились еще круче, а на загорелом лице отражалось искреннее волнение, когда он ждал ее реакции.

— Ну да. В «Шарите». И я знал, что ты не пропустишь «Вольного стрелка». Я хожу на каждое представление… я люблю тебя, Фиона, счастье мое. И я должен был найти тебя. — Он снова остановился.

— Ты ходил на каждый спектакль?

— Ты как-то сказала, что это твоя любимая опера.

— Пожалуй, что так. — Она не была в этом уверена; теперь она больше ни в чем не была уверена.

— Ты считаешь, что я сумасшедший? — спросил он. В своем черном смокинге с черным галстуком-бабочкой он выглядел типичным западным берлинцем. Перед ней стоял совсем другой Гарри Кеннеди, чем тот, которого она в последний раз видела в Лондоне, растерянный и смущенный. Но за его растерянностью, подавляя ее, чувствовались радость и гордость, что он снова нашел ее.

— Нет, конечно же нет, — сказала она.

Ее сдержанность внезапно заставила его встревожиться.

— У тебя кто-то есть?

— Только мой муж в Лондоне.

У него словно груз свалился с души.

— Когда я узнал, что ты оставила его, я понял, что должен найти тебя. Ты единственная, кого я когда-либо любил, Фиона. И ты это знаешь. — Он не сообщал ей об этом, а торжественно объявлял.

— Здесь не Лондон, — неловко сказала она, пытаясь привыкнуть к мысли, что он стоит перед ней.

— Скажи, что ты меня любишь. — Ему досталось столько тревог: он ждал от нее чего-то большего.

— Не надо. Все не так просто, Гарри. Тут я работаю на правительство.

— Кого волнует, на что или на кого ты работаешь?

Ну как он не может понять?

— Я перебежчица, Гарри.

— Меня не волнует, что ты делаешь. Мы снова вместе: только это и имеет для меня смысл.

— Прошу тебя, попытайся понять, с чем я сейчас связана.

В первый раз он успокоился настолько, чтобы приглядеться к ней и сказать:

— Что ты пытаешься сообщить мне, малышка?

— Если ты будешь видеться со мной, с твоей карьерой будет покончено. Ты потеряешь возможность вернуться в Лондон и занять то место, которое ты оставил.

— Пока ты со мной, меня ничто не волнует.

— Гарри, я не с тобой.

— Я люблю тебя… Я пойду на что угодно,