Шпионское грузило - Лен Дейтон

Взглянув на него, она улыбнулась, но ощутила, что улыбка у нее полна неуверенности. Она почувствовала один из своих приступов головной боли, и ей захотелось заплакать.

— Я не могу брать на себя никакой ответственности. Все изменилось, и я тоже.

— Ты говорила, что любишь меня, — сказал он с той укоризной, которую могут позволить себе только любовники.

Если бы только он наконец ушел!

— Может, и любила. Может быть, и люблю. Я не знаю. — Она говорила медленно и тихо. — Но сейчас я уверена лишь в одном: мне не под силу те осложнения, которые могут вызвать наши отношения.

— Тогда ничего не обещай. Я ничего не прошу. Я буду ждать. Но не проси меня, чтобы я перестал говорить тебе о своей любви. Этот запрет мне не вынести.

Прозвучал звонок на второе отделение. Германская склонность к порядку побудила всех присутствующих тут же двинуться в зал.

— Я не могу возвращаться на представление, — сказала она. — У меня голова кружится. Я должна подумать.

— Так давай отправимся в «Палас» и пообедаем.

— Ты пропустишь оперу.

— Я ее слушал уже девять раз, — мрачно ответил он.

Улыбнувшись, она посмотрела на часы.

— Подадут ли обед так поздно? — спросила она. — В этой части города жизнь замирает очень рано.

— Неизменно практичная Фиона. Да, обслужат и так поздно. Я был там два вечера назад. Дай мне номерок, и я возьму твое пальто.

«Палас-отель», стоящий на Унтер-ден-Линден, располагался не так далеко от Государственной оперы, и, несмотря на постоянно висящий над Берлином запах бурого угля, прогулка пошла ей на пользу. К тому времени, когда они заняли места в зале ресторана, к ней уже вернулось присущее ей спокойствие. Она не должна была позволять себе так теряться, даже от удивления. Но встреча с Гарри в Опере не только удивила ее: она продемонстрировала ей, как хрупко и непрочно ее положение здесь. Встреча потрясла ее просто физически. Сердце продолжало колотиться.

Она наблюдала за ним, пока он читал меню. Действительно ли она любит его? Не в этом ли кроется объяснение испытанного ею потрясения? Или же причина, по которой она была выведена из равновесия, носит более фундаментальный характер?

Что бы она ни испытывала по отношению к Гарри, это не имело ничего общего с той неколебимой и стойкой любовью, которую она чувствовала к своему дому, к своим детям и мужу. Отсутствие Гарри в ее жизни не вызывало таких сердечных мук, которые причиняла ей разлука с семьей, таких страданий, от которых она никогда не могла избавиться. Старая привязанность к Гарри была совсем иным, она не вызывала у нее внутреннего конфликта. Но она не могла отрицать, что чувство, которое она в свое время испытывала к Гарри, возбуждало ее до глубины души. Запрещенные эмоции, пронизанные физической тягой к нему, не имели ничего общего с тем, что она познала с Бернардом. Сидя по другую сторону стола от Гарри, она не могла отделаться от воспоминаний, когда еще не так давно даже его взгляд заставлял ее чувствовать возбуждение.

— Прошу прощения? — спохватилась она, видя, что он смотрит на нее, ожидая ответа.

— Я заказывал это прошлым вечером, — сказал он. — И было довольно неплохо.

— Прости. Я задумалась.

— «Кабинетт» у них всегда самой сухой марки, во всяком случае, в прошлый раз я в этом убедился.

— Прекрасно, — рассеянно произнесла она, испытав облегчение, когда он, махнув официанту, заказал бутылку вина, которое, к своему удовольствию, обнаружил в прошлый раз.

По-немецки он говорил более чем прилично, и даже акцент не резал ей ухо. Она осмотрела зал ресторана, дабы убедиться, что тут нет никого из знакомых. Он был переполнен иностранцами, обладателями той иностранной валюты, которая с удовольствием принималась к оплате счетов.

— Я получаю деньги в западной валюте, — сказал он. — И я все время тут обедаю.

Можно ли предполагать, что он был эмиссаром лондонского Центра? Нет. Он не относился к тому сорту людей, которым Брет или сэр Генри могли поручить столь сложное дело, как вступить с ней в контакт. И тем не менее его увлечение ею могло предоставить связному из Лондона прекрасный предлог для встречи. И если действительно такова взятая им на себя роль, она это скоро выяснит. Она подождет и посмотрит, как будут развиваться события, а тем временем должна предстать перед ним в роли убежденной коммунистки.

— Так что, по твоему мнению, стоит взять? — спросила она.

Подняв на нее глаза, он улыбнулся. Он был так счастлив, что его возбуждение не могло не тронуть ее.

— Я тут всегда заказываю стейк, форель или шницель.

— Значит, форель; для начала неплохо. — И тут другая мысль поразила ее громовым разрядом: а что, если он — человек из Москвы? Очень и весьма может быть. При их первой встрече в Лондоне он признался, что у него нет разрешения на работу. И позвони она в департамент иммиграции, они бы заграбастали его. Минутку, давай-ка прикинем. Дело было в его беззащитности перед официальными учреждениями, которая и убедила ее не предпринимать официального расследования. Плюс еще то, что Бернард мог бы начать задавать вопросы о нем. Она снова припомнила ту первую встречу на железнодорожной станции, шаг за шагом, слово за словом. Его «племянница» поговорила с Фионой и исчезла. Это вполне могло быть подставкой. Все подробности этой встречи могли быть предварительно подготовлены.

— Фиона, — сказал он.

— Да, Гарри?

— Я без памяти люблю тебя. — Это в самом деле было так: обожание, которое читалось в его глазах, сымитировать было невозможно. Но, сказала подозрительная, взвинченная и логическая часть ее мозга, состояние влюбленности не исключает, что он мог быть к ней подослан из Москвы. — Я все знаю о тебе, — внезапно сказал он, и она опять встревожилась. — Кроме того, почему тебе нравится «Вольный стрелок». Я теперь знаю из него наизусть каждый акт. Я могу воспринимать Хиндемита и Шенберга, но можешь ли ты найти в этой проклятой опере хоть десять минут, чтобы тут звучала подлинная мелодия?

— Немцы любят ее, потому что она наводит на мысли о наконец воссоединившейся Германии.

— Это то, чего ты хочешь: воссоединившейся Германии? — спросил он.

Вспыхнул красный сигнал тревоги. Какова официальная точка зрения на объединение Германии?

— Только на приемлемых условиях, — настороженно сказала она. — А что ты об этом думаешь?

— Кто это сказал: он так любит Германию, что не имеет ничего против существования двух из них?

— Не припоминаю.

Наклонившись к ней, он доверительно сказал:

— Забудь все мои слова.