Шпионское грузило - Лен Дейтон

— Из любопытства, фрау директор. Ведь это страна контрастов.

— Общество, в котором господствует принуждение, — сказала Фиона, вынужденная играть взятую на себя роль. — Страна, в которой рабочие порабощены.

— И все же они загадочные люди, — сказал Ренн. Завинтив колпачок авторучки, он бережно опустил ее в карман. — Вы знаете, фрау директор, когда во время войны против Гитлера американцы стали забрасывать в Германию тайных агентов, самые первые из парашютистов все до одного были членами ISK.

— Der Internationaler Sozialisticher Kampfbund? — Она никогда раньше не слышала об этой организации, пока Ренн не упомянул, что его мать была ее членом, после чего она навела справки в библиотеке.

— Да, ISK — самая радикальная из всех партий. Почему американцы подбирали именно их? Схоже с тем, как если бы наши друзья в Москве засылали к нам в роли сталинских эмиссаров русских белогвардейцев.

Она рассмеялась. Ренн сухо улыбнулся. Было время, когда ей казалось, будто подобные замечания позволяют делать предположение, что он испытывает симпатию к Америке, но теперь она понимала его куда лучше. Если что-то и можно было заключить из его замечаний, то это был скорее скептицизм по отношению к России, чем преклонение перед Америкой. Ренн был истовым учеником Маркса и поклонником его теорий. С точки зрения Ренна, Карл Маркс был неоспоримым пророком, источником истины в последней инстанции и входил в число мудрейших немцев. Маленькие накладки и неувязки, которые имели место в ходе строительства социализма, — а Ренн никогда не признавал даже их, — были обязаны лишь ошибкам Ленина и Сталина.

Но Фиона научилась сосуществовать рядом с Губертом Ренном, слепым поклонником социализма по Марксу, и, вне всякого сомнения, ежедневные контакты с ним приоткрыли ей существование такого мира, о котором она и не подозревала.

Например, письма, которые регулярно приходили от двадцатидвухлетней дочери Ренна Лизы. Она была гордостью отца. Лизе довелось выучить русский язык, и поэтому ей была предоставлена работа в области морской биологии — одной из тех, в которых режим позволял занимать женщин, — в Иркутском университете, неподалеку от озера Байкал. Самое глубокое озеро в мире, оно содержало больше пресной воды, чем все Великие американские озера вместе взятые. Район обладал уникальными флорой и фауной. И тем не менее, пока Ренн не показал ей письма от дочери, она не подозревала, где находится озеро Байкал. Сколько ей еще придется узнать…

— Я доверю вам одну тайну, — сообщил Ренн, когда она вернула ему письмо дочери.

— Какую же, герр Ренн?

— Вам предстоит получить награду, фрау директор.

— Награду? Ничего об этом не слышала.

— Форму ее еще предстоит обдумать, но ваши героические годы в Англии, когда вы работали на благо революции, будут отмечены наградой. Москва дала согласие, и к тому же, скорее всего, вы еще получите медаль от ГДР.

— Я просто ошеломлена, герр Ренн.

— Вы ее вполне заслужили, фрау директор Сэмсон.

Ренн был искренне удивлен, убедившись, насколько эффективно Фиона организовала свою работу в Берлине. Он не мог представить, до какой степени воспитание, полученное Фионой в Англии, подготовило ее к существованию в коммунистическом режиме. Школа с пансионом очень быстро научила ее скрывать все человеческие чувства: радость, разочарование, любовь или стыд. Ее властный отец продемонстрировал ей преимущества сдержанности и спокойных ответов. Воспитание, полученное в среде английского среднего класса, — с его откровенным лицемерием, двусмысленными вопросами и унизительным равнодушием, — окончательно завершило ее образование, которое как нельзя лучше оберегало ее от всех опасностей Восточного Берлина. Конечно, Ренн не подозревал о приступах депрессии, овладевавших Фионой, о ее непрестанной боли за детей и о часах, когда ее посещали убийственные приступы усталости и отчаяния.

С неизменно как бы промытым лицом, на котором был лишь самый минимальный слой косметики, с зачесанными назад волосами, что придавало ей строгий и подтянутый вид, с ее легким берлинским акцентом, который сквозил в повседневной речи, она стала штатным работником команды КГБ — Штази. Ее кабинет располагался не в его главном здании на Норманненштрассе в берлинском районе Лихтенберг. Как Ренн дал ей понять, ее заслуги не позволяли ей стать одной из песчинок той бесчисленной толпы, которая в конце каждого рабочего дня выплескивалась из огромного здания Штази, толкалась на платформах в ожидании поездов подземки и давилась в ее вагонах, добираясь до дому.

Пребывание на Карл-Либкнехтштрассе имело много преимуществ. От места ее работы было рукой подать до района с магазинами, барами и театрами, а рядом тянулась красочная Унтер-ден-Линден. На самом же деле хитрый Губерт Ренн имел в виду, что неподалеку были и другие правительственные учреждения, до которых легко было дойти пешком, а со станции Александер-плац он без труда добирался домой.

— Я приказал подать машину к четырнадцати тридцати, — сказал Ренн. Он остановился, чтобы выразить свое восхищение шубкой с опушкой, которую Фиона недавно приобрела. Не желая вызывать толки о состоянии ее финансов, Фиона долго раздумывала, какую одежду ей приобрести на зиму. Губерт Ренн взял на себя решение этой проблемы, получив для нее разрешение на покупку за валюту ГДР этого прекрасного мехового изделия, которое обычно имели право приобретать только иностранные гости. — В пятнадцать ноль-ноль у вас намечена встреча в психиатрической клинике, — напомнил он. — Не сомневаюсь, водитель знает, как туда доехать… Это в Панкове, за автострадой. Там просто лабиринт маленьких улочек, в которых легко заблудиться.

— Благодарю вас, герр Ренн. Какова повестка дня встречи?

Ренн взглянул на нее с выражением, смысл которого она сразу не поняла.

— Никакой повестки, фрау директор. Просто ознакомительный визит. Вам предстоит встреча с доктором Вечореком.

— А не может ли доктор сам прибыть сюда?

Ренн был занят бумагами, которые предстояло разложить по папкам.

— Поездки туда — обычное дело, — не поворачиваясь, жестко произнес он.

Она собиралась было сказать, что все это выглядит несколько таинственно, и пошутить по этому поводу, но уже успела понять, что шутки такого рода плохо воспринимаются на Востоке. Поэтому ограничилась лишь вопросом:

— Следует ли мне брать с собой какие-то бумаги или досье?

— Только блокнот, фрау директор.

— А вы не будете со мной, чтобы вести записи? — Она не могла скрыть своего удивления.

— У меня нет права присутствовать при встречах с доктором Вечореком.

Она уставилась на него, но он не повернулся, чтобы встретить ее взгляд.

— В таком случае, — сказала она, — мне стоит заблаговременно перекусить. Кстати, герр Ренн…

— Да, фрау директор?

— Есть такой врач, Гарри Кеннеди… Я вам записала его данные. — Она протянула ему листок, и он внимательно вчитался в него, словно