Темная тайна художника - Моника Фет

Что он тут говорил? Пора постепенно переходить к делу.

Это было нелегко. Берт ни в коем случае не хотел тревожить эту женщину. Но разве он меньше тревожил ее, когда умалчивал о причине своего визита? Тревожил ли он ее вообще? Доходило ли хоть что-то до ее сознания? Что она была в состоянии выдержать?

– Ильке не вернулась домой, – осторожно начал он. – Это еще ничего не значит. Молодые девушки часто ударяются в крайности, а потом через несколько дней как ни в чем не бывало снова возвращаются домой.

Берт внимательно наблюдал за ней, однако не обнаружил ни в ее глазах, ни на ее лице ни малейшего проявления чувств. Она напоминала ему куклу в натуральную величину. В ее глазах он мог видеть свое отражение.

Нет, подумал комиссар. Нет смысла вдаваться в детали.

– Мне было важно сообщить вам об этом. Я обещаю вам, что сделаю все возможное, чтобы быстро найти Ильке.

Берт положил руку на ее кисть. Она оказалась холодной как лед, хотя в комнате было так жарко, что у него выступил пот на затылке.

Прежде чем покинуть приют, комиссар еще раз побеседовал с фрау Хубшмидт, которая ждала его у выхода.

– Смелая девочка, – заметила та, когда он заговорил об Ильке. – Уже три года она регулярно навещает свою мать. И не собирается сдаваться. Если кому и удастся вернуть фрау Хельмбах к жизни, так это только ей.

– Вы уважаете Ильке Хельмбах?

– Да, очень. Она заслуживает самого глубокого уважения. Ей всего лишь восемнадцать, а с учетом того, что ей пришлось пережить, она необычайно сильная.

Фрау Хубшмидт прищурилась и проницательным взглядом посмотрела на комиссара:

– Вы до сих пор так мне и не сказали, почему хотели поговорить с фрау Хельмбах.

– В полицию поступило заявление о том, что Ильке пропала.

– Сколько дней прошло с ее исчезновения? – Фрау Хубшмидт привыкла без лишних слов переходить к делу. «Побольше бы таких людей, – подумал Берт, – и моя работа была бы намного проще».

– Три дня. Вам ничего не бросилось в глаза во время ее последнего визита?

Она подумала и покачала головой:

– Она вела себя как обычно. Мне очень жаль. Я хотела бы вам помочь.

– Ильке кто-нибудь сопровождал? Тетя, друг или подруга?

– Нет. Никогда. Она приезжала всегда одна. Между прочим, она единственная, кто вообще навещает фрау Хельмбах. Кроме сестры фрау Хельмбах, разумеется. Та тоже приезжает регулярно. Понимаете, контакт с семьей и с друзьями в таких случаях чрезвычайно важен. Посещения близких являются для наших пациентов как бы мостиками между нашей действительностью и тем местом, в котором осталось их сознание.

Место, в котором осталось их сознание. Как страшно это прозвучало. И как же точно это описывало состояние матери Ильке.

– А что с сыном фрау Хельмбах?

– Как? У фрау Хельмбах есть сын?

Комиссар вытащил записную книжку.

– Я подумал, что это он оплачивает пребывание своей матери в этом приюте, разве это не так?

– Нет. Насколько мне известно, пребывание фрау Хельмбах в нашей клинике оплачивается ее пенсией и сдачей внаем ее дома.

У Берта мелькнула мысль: а что же делать тем, у кого нет ни того ни другого? В каких приютах оказываются они?

Берт убрал записную книжку в карман пальто и подал фрау Хубшмидт руку. Если бы она пожала ему руку как следует, то легко могла поставить его на колени. Как бы узка ни была ее мини-юбка, она вполне справлялась со своей работой, в этом он ни секунды не сомневался.

– Если вы еще что-нибудь вспомните, позвоните, пожалуйста. – Комиссар Мельциг подал ей свою визитку и направился к выходу. «Иногда, – подумал он, – я действительно разговариваю как легавые в фильмах».

Выйдя на улицу, он еще раз обернулся. Тихое, спокойное место. Но это впечатление могло быть обманчивым.

Было уже десять часов утра, когда Рубен отвел ее на завтрак. Ильке была благодарна ему за то, что он снова взял ее с собой наверх. У нее возникло такое чувство, что в подвальных помещениях она просто задыхалась.

Он уже все подготовил. Накрыл стол, положил салфетки, зажег свечи. На завтрак были булочки, сыр, фрукты, мармелад и яичница с жареным салом. В кухне стоял аппетитный запах. Только сейчас Ильке заметила, как голодна.

Они завтракали молча. Несколько раз Рубен улыбнулся, и Ильке осторожно улыбнулась в ответ. Она поклялась себе, что сделает все, чтобы не злить его больше.

Потом Рубен пристально посмотрел на нее. Он смотрел так долго, что Ильке внутренне напряглась.

– Я хотел бы написать твой портрет, – наконец сказал он.

Ильке попыталась все взвесить. Если она откажется, он снова отведет ее вниз. Вниз, в эту тюрьму, в которую извне не проникал ни один звук, в которой она не слышала ничего, кроме своего собственного дыхания. И возможно, он снова заставит ее ждать так же долго, как вчера. Еще один такой день без единой человеческой души она не выдержит.

Если же она согласится, то, возможно, увидит еще одно помещение в этом доме, его студию. И у нее появился бы шанс вернуть его доверие. У Рубена – власть. И у него есть время. У нее нет. Каждый день, который она вынуждена проводить здесь, каждая секунда страха стала для нее слишком большим испытанием.

– Хорошо, – сказала она и отпила глоток апельсинового сока. Через край стакана она наблюдала за ним.

Рубен был поражен, однако попытался скрыть свое удивление, изобразив на лице непроницаемую мину игрока в покер. Когда он так делал, никто не мог понять, что он чувствует. Никто. Даже она.

Они вместе убрали со стола. Рубен продолжал внимательно следить за тем, чтобы она не приближалась к опасным предметам. Смогла бы она воткнуть ему в живот хлебный нож? Или ударить по голове тяжелым подсвечником? Ильке была даже рада, что Рубен лишал ее возможности найти ответ на эти вопросы. Он взял ее за руку и отвел по лестнице вверх.

– Можно? – Ильке остановилась на лестничной площадке. Три двери, все широко открыты. На улице из-за облаков выглянуло солнце и залило светом все комнаты. Солнечный свет доходил даже до коридора.

Рубен кивнул. Ее готовность исполнять его желания обезоружила его. Не мог же он отказать ей в такой безобидной просьбе. Рука руку моет, подумала Ильке. Она должна была научиться поступать расчетливо. Только тогда ей удастся добиться определенной степени свободы, которой она, возможно, сможет когда-нибудь воспользоваться для побега.

У нее перехватило дыхание, когда она вошла в первую комнату. Как будто машина времени за долю секунды