Шарлатанка - Аманда Скенандор

Тусия дала ему еще три капли лауданума и пообещала дать еще одну дозу перед сном, чтобы он смог проспать всю ночь. Утром рука будет ныть, но боль должна стать переносимой.

Фанни сидела возле постели Ала, на ее коленях лежала раскрытая книжка сказок. Когда Тусия собралась уходить, она взяла ее за руку. На глазах у Фанни были слезы, но улыбка светилась радостью.

– Ты должна чувствовать, ведь ты мать, насколько я тебе благодарна.

Тусия сжала огромную ладонь.

– Приятно сделать что-то хорошее для разнообразия.

– Ты делаешь много хорошего.

Так ли это? Возможно, те крохи помощи, которую она оказывала людям, читая по руке, действительно имели значение, хотя тот старый доктор Кремер вряд ли подумал бы так. Но делала она это не из-за него, и почему его мнение должно значить для нее больше, чем мнение Фанни? Или любого, кто покидал ее палатку с улыбкой на лице и надеждой в сердце?

А может быть, и представление тоже чем-то помогало им. Трудяги приходили к сцене уставшие и тревожные, подавленные борьбой за выживание, которую им приходилось вести ежедневно. А уходили, повеселев. Неизвестно, надолго ли им становилось легче, но эффект точно чего-то да стоил.

Кэл проводил ее из шатра и закрыл за собой отворот парусины.

– Я собирался… эм… заварить чай до того, как начать готовить ужин. Не хочешь чашечку?

Тусия много раз видела, как он сидит днем, потягивая чай и куря трубку. Иногда Фанни, Лоуренс или Дарл присоединялись к нему, но чаще Кэл сидел один, совершенно не беспокоясь, что над ним висит приготовление ужина. Но Тусию он до сих пор никогда не приглашал, а если она заходила в кухонный шатер – смотрел на нее как фермер на ворону.

Но не сейчас.

– С удовольствием выпью чаю, – сказала Тусия.

Она наполнила чайник, пока Кэл разжигал огонь. Они сели на перевернутые ящики и слушали, как закипает вода, как в отдалении поет птица и трещат поленья в костре. Кэл набил трубку, но не зажег ее. Когда чай был готов, он налил Тусии чашку.

– Сахар? Молоко?

Она покачала головой.

– Могу достать печенье.

Тусия улыбнулась, зная, что где-то между мешками с мукой и картошкой у него спрятана жестянка с печеньем, но снова отказалась.

– Чая достаточно.

Он сел рядом с ней, поставил чашку на колени и раскурил трубку.

Тусия рассеянно отхлебнула чай и тут же обожгла язык. Она все еще думала о словах Фанни.

– Как ты думаешь, хорошее перевешивает плохое? Я о нашем представлении. Мы же продаем липовые лекарства.

Кэл медленно затянулся.

– Иногда все, что нужно этим деревенщинам, – это улыбка.

– Поэтому ты здесь? Вы с Фанни могли бы выступать где угодно.

Он помолчал, потом бросил взгляд на их шатер. Оттуда доносился голос Фанни, читавшей сказку Алу.

– Думаю, ты знаешь, что он на самом деле не наш сын. Не родной. Но мы любим его, как своего.

Тусия подозревала это, но не хотела выспрашивать.

– А Фанни рассказывала тебе, как он у нас оказался? И как мы стали работать на Хьюи?

– Нет.

Кэл кивнул. Он отхлебнул чай, глядя в огонь.

– Думаю, у тебя есть право знать все.

История музыканта

Не существовало такого инструмента, на котором не умел бы играть Кэлвин Траут. Те, кто слышал его, говорили, что музыка у него в крови. Его родители – рабочие на сахарном заводе – ни разу в жизни не ударили по струнам и даже ритм ногой не отбивали. Двенадцатичасовой рабочий день и одиннадцать детей не оставляли им ни минуты для вольностей.

Но куда бы ни отправился Кэл, он всюду слышал музыку. Она звучала для него в стуке дождевых капель, падавших в кастрюли через дырявую крышу, и в однообразных выкриках разносчиков газет и торговцев спичками и рыбой, которые ходили по улице под окнами. Он слышал ее в стуке ложки, помогая матери готовить воскресный ужин. А когда Кэлу исполнилось шесть, и он стал работать на заводе вместе с родителями, братьями и сестрами, музыка звучала для него в гуле и звяканье механизмов.

Первым инструментом ему служил перевернутый горшок. Затем стиральная доска и ложка. Когда ему было двенадцать и его уволили с завода из-за болезни ног, он стал выступать на улице.

Сначала ему удавалось заработать лишь несколько пенни. Но он наблюдал за другими музыкантами, изучал их мелодии, ритмы, ноты и гармонии.

Он нашел в мусорном баке сломанную блок-флейту и починил ее с помощью замазки. Звук у этого инструмента был резкий, но игра на ней удвоила заработки Кэла. Потом он выторговал себе губную гармошку, прикрепил ее к стиральной доске, вызвав негодование матери, добавил к этому рожок и вскоре стал ежедневно приносить домой больше денег, чем зарабатывал на заводе за неделю.

Хозяин варьете через четыре дома от жилища Кэла однажды проходил мимо и привел мальчишку на прослушивание в оркестр. В зале было темно, и его посадили назад, поэтому никто не видел его кривые ноги. Больше всего по душе Кэлу были скрипка и банджо, но он научился играть на всех инструментах и мог заменить любого музыканта, когда тот был болен или слишком пьян, чтобы подняться на сцену.

После того как мать Кэла умерла от желтой лихорадки, он уехал в Бруклин. Он выступал в варьете, салунах и театрах по всему восточному побережью. Ему нравилось путешествовать и всегда чувствовать себя в поиске. Правда, что же именно он ищет, Кэл не знал.

Музыкант уже много лет ездил по стране, никогда не играя с одной компанией больше, чем несколько месяцев, когда однажды его пути пересеклись с цирком «Дэнбури, Блум и K°.». Прежде он в цирке не выступал и даже ни разу не посещал представления. Но подумал, что там нужны музыканты, взял все свои инструменты и пошел попытать счастья.

Кэл уже давно привык к тому, что на его ноги пялятся. Его называли всеми возможными прозвищами и отказывались брать на работу из-за маленького роста и переваливающейся походки. Но здесь его внешность стала достоинством. Талантливых музыкантов много, сказал ему мистер Блум, владелец цирка. Но виртуоз-калека – это действительно редкость.

Кэлу, или Гению-Хромоножке, как он именовался на афишах, не нравилось, что его физические недостатки считались важнее его мастерства. И не нравилась еда. Блюда его матери, те, что она научила