Дети волков - Вера Бук

Я взвалил рюкзак на плечо и помог отцу подняться. Его лоб оказался так близко к моему, что, несмотря на таблетки, я чувствовал исходящий от него лихорадочный жар. По дороге он несколько раз просил воды, и я отдал ему все, что осталось в бутылке. Затем он снова начал бормотать бессвязные предложения и имена, из которых неоднократно повторял два: Маргит и Лотар. Я шел вперед, пытаясь одновременно следить за неровностями тропинки и разгадывать смысл предложений, которые произносил отец. Он спотыкался, то умоляя кого-то, то яростно ругаясь в горячке. Он говорил что-то о терьере и железном пруте, а потом вдруг взмахнул кулаком в воздухе в неконтролируемом порыве, и мне пришлось дернуть головой назад, чтобы не попасть под удар.

– Все хорошо, папа. – Я пытался успокоить его, пытался удержать его на руках, но он был слишком тяжелым. Мне снова вспомнился тот день, когда он рассерженно выбежал из хижины, чтобы найти маму. То немногое, что снова закралось в мою память, теперь стало для меня гораздо понятнее. Детали, на которые я раньше не обращал внимания. Красные костяшки пальцев отца. Кровь, которая была на них. «Она хотела бросить меня». Увечье во имя любви.

Но мне казалось, что отец думал о каком-то другом дне. Я решил, что из-за лихорадки отец снова переживал событие, из-за которого он попал в тюрьму. Железный прут. Лотар. Маргит. Терьер. Я спрошу его, что случилось тогда. Но не сейчас. Только трус расспрашивает человека в лихорадке, а я хотел, чтобы отец рассказал мне все в лицо, когда снова поправится. Я хотел, чтобы он рассказал мне все добровольно.

Я тащил его дальше, стиснув зубы. Ручей был неглубоким, но я все равно потратил много времени, чтобы найти безопасное место для переправы. Лицо отца приобрело нездоровый серый цвет, но он мужественно хромал, словно какая-то его часть знала – это был его последний шанс выжить. Я снова наполнил бутылки водой, но к тому времени, как мы миновали лес, он уже выпил одну из них. Вода – единственное, о чем он продолжал просить. В остальном он блуждал в своем лихорадочном мире и в своем прошлом.

Мы достигли опушки леса гораздо позже, чем я рассчитывал. Дальше начинались поля Альменена. Деревня выглядела так мирно в лучах послеполуденного солнца, что контраст с нашим суровым горным миром наверху вдруг стал еще более четким. Но как только мы пересекли поля, ощущение идиллии исчезло. Я решил идти по дороге мимо церкви, потому что это был самый короткий путь к полицейскому участку. Узкая мощеная тропинка вилась вдоль низкой кладбищенской стены, а над могилой склонилась женщина. Едва завидев нас, она встала. На ней были садовые перчатки, и она, вероятно, пропалывала могилу от сорняков. Она смотрела на нас, словно мы были сорняками, которые нужно было выдрать с корнем. Лишь одна из многих пар враждебных глаз, с которыми мы столкнулись в деревне. Люди злобно смотрели на нас или закрывали перед нами двери и окна.

И тут внезапно образовалась толпа. Она следовала за нами и становилась все больше каждый раз, когда я оглядывался. От зловеще разглядывающей нас стены людей меня бросило в пот. Изначально я планировал зайти в супермаркет, потому что отец продолжать просить воду, а мне нужно было купить еще еды, но из-за агрессивной толпы за спиной я не решился оставить отца одного напротив супермаркета. Вместо этого я решил идти к деревенскому колодцу, чтобы хотя бы в колодце рядом пополнить наши бутылки. Но как только я опустил рюкзак, на пути встало трое мужчин. Я узнал в одном из них отца Лоренца – настолько они были похожи: одинаково низкий лоб и узкие темные глаза. Второй – муж пекарши, а третьего я не узнал. Он был одет в крестьянскую одежду, из-под подошв виднелся налипший навоз, он был высоким и свирепым, с лысым лбом и дубиной, которая билась о его бедро, словно маятник часов: ток, ток, ток.

– Проваливайте. Нам не нужны преступники в Альменене! – Отец Лоренца сплюнул на пол, как это иногда делал его сын. Лоренц и в правду был миниатюрной версией своего отца.

– Я просто хочу долить воды. – Я старался, чтобы голос звучал спокойно, но, когда я расстегивал молнию рюкзака, руки у меня дрожали.

– Неужели на горе кончилась вода? – не менее настойчиво спросил муж пекарши.

– Мой отец болен. Я должен отвезти его в больницу.

Отец Лоренца издал звук, похожий на сожаление, а затем обратился к людям, стоящим позади него.

– Вы слышали? Он хочет отвезти его в больницу! Кто-нибудь здесь видел больницу?

Я старался не показывать, как сильно нервничал, доставая бутылки из рюкзака. Я не для того проделал такой долгий путь, чтобы бояться.

– Нам не нужны неприятности, – сказал я.

– О, ты не хочешь неприятностей? – усмехнулся отец Лоренца. Он смотрел на мое лицо, усыпанное струпьями и шрамами – последствия моего последнего визита в Альменен. На вид у меня было лицо человека, который много лет занимается боксом, и мне стало интересно, знал ли отец Лоренца, сколько из них оставил его сын. Внезапно он шагнул вперед и так сильно ударил меня по плечу, что меня отбросило в сторону, и я едва не упал на отца, которого усадил на ступеньки перед фонтаном.

– Нам тоже не нужны неприятности. И мы не хотим иметь никаких дел с такими отбросами, как вы! Если вам нужна вода, то ройте себе яму сами – вам там самое место! Мы не позволим таким говнодавам, как вы, отравить колодец!

Я смотрел на него в недоумении. Отравить колодец? Я слышал про такие обвинения на уроках истории. В Средние века и во время чумы люди часто выдвигались против евреев или предполагаемых ведьм. Целые еврейские кварталы в городах приговаривались к смерти, а их жителей сжигали. Меня охватило злое предчувствие, когда круг преследователей начал сжиматься вокруг нас. Я понимал, что бы я ни делал и ни говорил, они не позволят нам воспользоваться колодцем. Мне повезет, если нам удастся выбраться с площади целыми и невредимыми. Я поднял в воздух руки, сжимающие пустые бутылки, чтобы успокоить толпу, и медленно наклонился к рюкзаку, чтобы положить бутылки обратно. Тут мужчина с лысой головой, все это время молча наблюдавший со стороны, внезапно шагнул вперед и ударил меня дубинкой по спине, отчего я, задыхаясь, рухнул на колени. Он занес дубину в сторону моего отца, а я бросился ему под ноги,