Кровный омут - Наталия Лирон

– Жек, поехали со мной! Новосибирск далеко. Очень далеко, за тридевять земель от нашего распрекрасного Питера, – тебя там никто не достанет, я обещаю. Клянусь! Если что, мы и оттуда сбежим в какой-нибудь Петропавловск-Камчатский или холодный Сургут. Или в таежную деревню.

Он все смотрел и смотрел через мое плечо в далекое небо, жевал соломинку – невозможно красивый! Наконец он перевел взгляд на меня и просто сказал:

– А поехали!

– Что?! – Я не поверила своим ушам.

– Поехали! – повторил он.

Я опешила:

– Жек, ты не шутишь? Я ведь… всерьез спрашиваю.

– Не шучу, – он улыбался, но совсем было непохоже, что смеется надо мной. – Не шучу. Поехали. А если найдут – значит, найдут.

Я села, чуть толкнула его в бок, он сел напротив:

– Жень, поклянись мне, что ты не шутишь и не… ну в общем, что это правда, что ты действительно поедешь со мной!

Он смотрел на меня искрящимися веселыми глазами. В них было столько света и солнца:

– Клянусь, Тонька, клянусь всем, чем хочешь. Вот закончится лагерь – мотанем в Новосибирск. И бог с ним, с Пределом.

– А как же… – Я все еще сомневалась – уж как-то он слишком легко согласился. – Ты ведь говорил, что не можешь, что отец, мать… Как так? С чего это ты вдруг передумал?

У него заходили желваки и непроизвольно сжались челюсти:

– Ничего, как-нибудь…. Мы ведь справимся без их помощи? Я работать пойду, обещаю! Я просто, понимаешь, Тонь… не могу. Как подумаю, что нужно ехать в эту чертову Германию, так тошно становится. Что я там буду делать? Знала бы ты, как я ненавижу математику!

– Я знаю, Жек. Я знаю. Но, глупый, тебе же учиться надо! А работать я пойду! Да и не волнуйся ты об этом, проживем как-нибудь. Мы молодые, здоровые.

– Ну да… – Он потер руки, будто вдруг стало зябко. – Ну да.

Мне хотелось его потрясти за плечи, сказать, что все будет хорошо, что мы как-нибудь справимся. И стало страшно от собственного счастья и от того, что он снова может передумать.

– Давай детей сегодня на тихий час раньше уложим, а? Сядем и все обсудим, ладно?

– Давай! – коротко кивнул он, повернулся к поляне и громко крикнул: – Отря-я-яд! Строо-о-о-иться! Идем в лагерь! О-обед!

Мальчишки плескались в озере, подбрасывая легкий надувной мяч, я смотрела на него неотрывно. Такой синий, ультрамариново-синий, он со звонким шлепком стукался об воду – бамц, бамц, бамц… Солнце мелькало бликами, искрилось на его коже, застревало в слипшихся мокрых ресницах. В Жекиных глазах светилось счастье. Таким счастливым я его ни разу еще не видела, ну разве что в глубоком детстве.

Бамц, бамц, бамц – словно эхо, раздавался стук мяча, кто-то из детей хохотал от щекотки. В тот миг мне хотелось остаться в этом дне навсегда – в нем было столько жизни и счастья!

В тихий час мы сидели в вожатской и обсуждали, как поедем в Новосиб, как будем там жить спокойно и, возможно, даже сменим фамилии, чтобы сектанты его не нашли. Казалось, он был воодушевлен и сам не верил в собственное решение и будущее освобождение.

Ужасно не хотелось расходиться – хотелось остаться в наших совместных мечтах, но он посмотрел на часы:

– Блин, время уже, надо идти накрывать полдник.

Я тоже глянула на циферблат:

– Да, пора бы.

– Но… так не хочется, – он посмотрел на меня с тоской.

– Угу.

Он встал и пошел к двери, остановился, а затем обернулся:

– Вы можете не торопиться, мы с пацанами все накроем, и я кого-нибудь отправлю за вами, договорились?

– Угу, – я смотрела на него, такого удивительно красивого, и улыбалась. – Поверить не могу, что ты согласился на Новосибирск!

– И я не могу, но очень рад, что решился, – он пожал плечами, развернулся и вышел.

– Пару пачек печенья заныкай нам, – вдогонку сказала я, и дверь за ним закрылась.

Тоня замолчала, ее отсутствующий взгляд говорил о том, что мыслями она еще в том дне.

– Ну? – я будто ткнула ее вопросом. – И что? Что дальше-то?

Она посмотрела на меня, выплывая из далекого лета:

– Гос-с-поди, как же я себя ненавижу! До сих пор гадаю – случайность это или нет? Иногда мне кажется, что он случайно запутался в сетке купальни, ну не мог он этого сделать нарочно, он собирался жить! Жить! Я точно знаю! Он хотел уехать со мной в Новосибирск и начать все заново…

– То-ня…

– Я спохватилась, когда уже прошло часа два. Андрей, мальчишка из их корпуса, который пришел звать нас на полдник, сказал, что Евгения Максимовича вызвали к старшей вожатой. Ну вызвали и вызвали, бывает – старшая и правда была строгой теткой и любила проводить всякие разъяснительно-воспитательные беседы, особенно с молодыми вожатыми. Часа через два, когда я увидела ее возле другого отряда, то подошла и спросила – не знает ли она, где мой брат. Она ответила, что он ушел куда-то с час назад.

Тут мы с ребятами и начали его искать. Сначала я подумала, он в город зачем-то умотал, хотя это было странно – он бы мне сказал. Потом пошла в мальчишечий корпус, зашла к нему в вожатскую – все было на месте: и одежда его городская, и сумка, и кроссовки, все. В общем, до озера мы добрались перед самым ужином, в сумерках. Задерживаться там не стали бы, если бы я не заметила одну сандалию на берегу. Одну. Скорее всего, он снял их уже в воде: подумал, что их в озеро снесет. Одну и снесло, а вторую выкинуло на берег. Чего он туда поперся, зачем – я до сих пор не знаю.

Я, как увидела ту сандалию, испугалась до смерти, отправила того же Андрюху обратно в лагерь за подмогой – физруком, плавруком, – а пока начала сама нырять, искать его. Уже почти стемнело: ныряешь – будто в ночь чернильную. Ничего не видно, на ощупь все. Но, знаешь, я его нашла. Будто бог или черт, уж не знаю, меня к нему привел. Я нашла его запутавшимся одной ногой в сетке, которая огораживала лагерный лягушатник для купания. Но одна достать не могла, а когда физрук с плавруком прибежали, вытащили его, там и врач была, и старшая пришла – все. Он… кхм… он был такой белый. Я и поверить не могла, что это Жека – казалось, его тело, как мрамор, светилось в вечерней синеве. И искусственное дыхание пробовали, но уже все поздно было, все слишком поздно. Врачиха сказала,