Кровный омут - Наталия Лирон

Я лежу в машине. Мы едем.

Пробую потихоньку двигаться. Руки связаны за спиной, плечи неудобно вывернуты, лежу щекой на жестком коврике. Душно. Пахнет шинами, кровью и еще чем-то искусственно-химическим – то ли растворителем, то ли бензином. Машина едет быстро, на ухабах меня подбрасывает, стукаюсь скулой о неудобный край коврика. Пуховика и шапки на мне нет – только кофта, джинсы, ботинки.

Отодвигаю голову дальше, стараясь не обращать внимания на боль. Щиколотки тоже стянуты – пытаюсь согнуться пополам и сесть, но не получается. Волнами накатывает тошнота, перед глазами, словно размазанная промокашка, мельтешат световые блики. Господи, что это?

Куда мы едем? Прислушиваюсь – тихо. Только звук мотора. Сколько мы уже едем? И куда? Сколько я пробыла без сознания? Она меня убьет? Мне стало страшно и за себя, и за Кирилла. Хотя его, скорее всего, она не тронет.

Приспосабливаюсь лежать так, чтобы не слишком подлетать на ухабах – моя сестричка не заботится о том, чтобы ехать аккуратно. В памяти всплывают дни, когда мы с ней были детьми.

Как-то мы вырезали снежинки из цветной бумаги на Новый год. И я канючила у нее последний синий листок:

– Ну дай мне, дай… Ты уже вон сколько вырезала!

– Отстань! – огрызнулась она и отвернулась, продолжая ловко орудовать ножницами.

Мне было пять лет. Ей – шесть с копейками.

– То-онь, ну дай, ну пожа-а-алуйста, – мне очень хотелось последний лист.

– Н-на! – Она развернулась, резко ткнув ножницами воздух близко-близко к моему животу.

– А-а! – Я отпрянула в ужасе и тут же побежала жаловаться маме, которая потом долго и нудно отчитывала Тоньку за дурацкие шутки.

Но мне в далекие пять лет стало по-настоящему страшно – из-за ледяной безжалостной ярости, которую я увидела в ее глазах. Хотя только сейчас стало понятно, что это было тогда.

По-настоящему страшно мне было и сейчас. Только теперь не к кому побежать и пожаловаться.

Где-то через час или чуть меньше машина замедлила ход, мы повернули, и под шинами зашуршала проселочная дорога.

Она везет меня в лес. Господи, она везет меня убивать.

Как глупо, как нелепо и глупо… Я подумала о своей странной жизни, которая, скорее всего, сегодня оборвется, в которой все случилось и все не случилось.

Медленнее, еще медленнее… повернувшись несколько раз в разные стороны, мы остановились, Тоня (если за рулем была она) вышла, потом села снова, мы проехали еще чуть-чуть, встали, и мотор заглох.

Я думала, что она сразу откроет багажник, но нет – я так и осталась лежать скрюченной в остывающей машине. Болело все: голова, вывернутые и затекшие руки, плечи, стянутые ноги.

«Господь, Отец мой…»

Несмотря на боль, я уже начала дремать в холодной духоте багажника, но тут он внезапно распахнулся, и я невольно вскрикнула – фонарик светил мне в лицо. Ярко.

– Жива? – спокойно и даже участливо спросила Тоня.

Свет слепил глаза, и я ее не видела – только ощущала присутствие и слышала голос.

В голове зазвенело от морозного свежего воздуха.

– Ладно, пойдем. – Она убрала фонарь и разрезала ножом скотч на щиколотках, помогая сесть. – Давай вылезай, я держу.

– М-может, и руки заодно развяжешь? – спросила я и не узнала собственный голос – он был какой-то низкий, клокочуще-хриплый. Я закашлялась.

– Рановато пока. – Тоня снова посветила фонариком. – Тебя надо перевязать.

Я встала на слабые ноги и, озираясь по сторонам, попыталась понять, где мы и что происходит вокруг. Чувствовала запекшуюся щекочущую кровь на шее и корками в носу.

Чуть поодаль в окнах небольшого дома горел свет, проваливаясь желтоватыми пятнами в нетронутый снег. Вокруг было абсолютно тихо. Как в монастыре по вечерам.

– Сонь, не тупи! – Тоня подтолкнула меня в сторону дома. – Давай двигай. И не вздумай побежать – калитка закрыта, а у меня топор в руках.

Я опустила глаза и увидела блеснувшее лезвие небольшого топорика. Кивнула и пошла по условной тропинке, на которой виднелись только ее следы, то и дело загребая ботинками снег.

Дом был маленький, аккуратный, обшитый светлой вагонкой.

– Осторожно, порог высокий, – предупредила она, и я перешагнула, – лампочка перегорела.

Мы вошли в небольшой предбанник, гулкий и холодный. В луче фонарика я заметила мотки волосяных веревок, сложенную поленницу дров, шторку, как в ванной, возле стены и сундуки, поставленные друг на друга. Внутри предбанник оказался обычными деревенскими сенями, которые выглядели старше, чем могло показаться снаружи.

– Проходи. – Тоня захватила мотки, положила себе на плечо и толкнула вторую дверь.

Я переступила еще один высокий порог, и мы вошли в дом.

Комната была почти квадратная. Под потолком горел теплый приглушенный свет, расползающийся неуместным уютом из-под оранжевого тканого абажура с бахромой. У стены – современный бежевый диван с подушками вместо подлокотников и два таких же кресла, ближе – прямоугольный стол со старой лавкой с одной стороны и тремя аккуратными стульями с другой и с торца. Посреди комнаты стояла беленая печка.

– Ну, как тебе? – улыбнулась сестра.

Это вполне могло бы сойти за поход в гости, если бы не мои стянутые за спиной запястья, за которые Тоня меня легонько придерживала.

– Гм… – Я вновь обвела взглядом комнату и заметила напротив входной двери кухонный уголок: плиту, раковину, открытые полки с посудой и старую, но отреставрированную горку белого цвета.

– Помнишь, предки все на домик копили, да так и не накопили. Подохли раньше. – Она огляделась. – А я вот купила. Мы тут часто с Жекой бываем – от города недалеко и к станции близко. Сейчас тепло нам организую, – Тоня отошла куда-то за печь, – тут и небольшой генератор есть, и котел.

Она провозилась с десять минут вне зоны видимости, что-то загудело.

– Кхм… – мама-то жива. – Я чувствовала, что говорить больно. Каждое слово чугунным гулом отдавалось в затылке.

– А, ну да. Надеюсь, ненадолго, – она чуть шмыгнула носом, снова огляделась. – Сейчас быстро нагреется, но печь все равно затопить нужно. Генератор – это временно, а нам тут с тобой…

– Г-господи, Тонь… За что ты их так ненавидишь?

– За все. За себя уже почти нет, а вот за то, что они убили Жеку, ненавижу люто! – со злостью сказала она.

– Что?! – вырвалось у меня. – Ты… о чем?

Она ко мне повернулась и, глядя в глаза, произнесла четко и по слогам:

– О-ни у-би-ли на-ше-го бра-та.

– Тонь, что ты такое говоришь?! – я заморгала. – Как они могли его убить, он же утонул. Несчастный случай на реке. Ты же сама