Кровный омут - Наталия Лирон

– Конечно, – смущенно кивает тот, – может, я вас отвезу домой? Если хотите, попрошу Варю или еще кого-то с вами пока остаться. Выяснить нужно еще очень много всего. Но то, то ваша сестра непростая женщина, – это точно. Сейчас важно понять, насколько непростая. И, как вы верно сказали, откуда у нее опекунство на этого ребенка. Да и кто он на самом деле.

Я вдруг вспоминаю: Сергей сказал, что у него дочь родилась, отстраняюсь и смотрю на него:

– Ты вообще чего тут сидишь? Иди домой, Сереж, иди. К жене и дочкам. Будь с ними. Не сиди тут, я справлюсь. Правда, все хорошо. Если что – я Ивана попрошу, – смотрю на лысого руководителя службы безопасности. – Можно ведь?

– Конечно, – легко соглашается тот.

– Поэтому давай, нечего со мной болтаться, у тебя новорожденная девочка. И старшей пятнадцать, ты им нужен. И… знаешь, единственное, в чем я не сомневаюсь, так это в том, что Тонька его любит. Кем бы он ни был. Она обожала брата и моего сына тоже.

– Ладно, – он внимательно вглядывается в мое лицо. – Не плачь так больше. И звони мне, ладно?

– Хорошо.

Он глядит на Ивана:

– Я поехал. Доверяю Софью тебе.

– Не волнуйся, все будет в лучшем виде, – тот склоняет голову.

– И не сомневаюсь. – Сергей оборачивается от двери: – Ну пока.

– Пока.

Глава 16

По пути домой, пока мы стоим в пробке, я украдкой поглядываю на плечистого Ивана, уверенно держащего руль одной рукой, и спрашиваю:

– Сергей вам рассказал обо мне?

– Гм… – Он включил поворотник, чтобы перестроиться в другой ряд, который двигался чуть быстрее. – Вероятно, он рассказал только то, что мне необходимо знать.

– Что именно? – Я пытаюсь отвлечься, чтобы не думать о фотографиях, лежащих в рюкзаке, о которых все равно думаю.

– Что вы его давний друг и что вы долго отсутствовали, – он мельком глянул на меня, – что у вас погибли ребенок и муж пять лет назад. И о том, что Варвара видела вашу сестру в клинике у матери. Думаю, этого достаточно.

– Я была инокиней, – сказала я, глядя в окно.

– Кем? – не понял Иван.

– Монахиней. Жила в монастыре под Петербургом эти пять лет. И неделю назад… – Я задумалась. – Да, уже неделю, когда в монастыре начался пожар, я сбежала.

– Зачем? – Иван на мгновение повернул ко мне голову. – Из монастыря же, наверное, можно просто так уйти? Или нельзя?

– Можно. – Я не ожидала такого вопроса. – Наверное, просто уйти мне было бы очень стыдно.

– А ушли в монастырь после смерти…

– Да.

– Монахиня? Настоящая? – Похоже, ему было любопытно.

– Инокиня, – поправила я, – хотя для мирских это одно и то же. А с Сергеем, – я чуть запнулась, – не знаю, будет ли это раскрытием тайны, – мы вместе фехтованием занимались. Он шпага, я рапира. А муж мой был саблистом.

– Надо же! – покачал головой Иван.

Про наш скромный роман на сборах я не стала распространяться.

Я держала руки на рюкзаке, чувствуя, как фотографии внутри жгут мне ладони через плотную ткань. И больше всего на свете боялась того, что, когда окажусь условно «дома» и снова загляну в рюкзак, вместо них будут какие-нибудь дурацкие вырезки из журналов или просто бумага.

А от следующей мысли дыхание замерло, застыло вязкой смолой внутри. Часть меня хотела, чтобы эти фотки оказались бумагой, а я – буйной сумасшедшей. Потому что если этот мальчик – мой сын, то… что? И… как?!

– Приехали, – машина мягко затормозила. – Этот адрес?

– А? – я оглянулась вокруг. – Да, кажется да…

– Кажется? – Иван вышел из машины.

– Я живу тут пару дней. – Адрес был у меня записан, и я точно помню, что именно его и продиктовала, когда мы выезжали.

– Проводить вас до квартиры? – предложил Иван.

– Проводите, если не сложно. – Мне не хотелось оставаться одной. И чем ближе становилось неизбежное одиночество, тем больше этого не хотелось.

Казалось, пока есть хоть кто-то рядом… он подтверждает мое существование. И я держусь за присутствие этого человека – свидетеля моей жизни. Это свидетельствование не дает мне скатиться в бездну безумия.

Мы поднялись по лестнице, я открыла дверь:

– Может, зайдете? Ненадолго.

Иван посмотрел на часы:

– Да, можно.

Я облегченно вздохнула – тьма одиночества немного отступила, свернувшись безобидным черным котенком в углу.

Как только мы вошли, я тут же достала фотографии из рюкзака – они были именно теми, которые я положила туда в переговорке. На них был все тот же высокий худощавый рыжий подросток, так сильно напоминающий подросшего Киру. Включив везде свет, я положила их на стол в комнате и обратилась к Ивану:

– Чаю выпьем? С… – Я вспомнила: – Ой, у меня же хлеб подошел давно, надо в духовку поставить. Подождете минутку?

– Конечно, не торопитесь, – он снял ботинки, повесил пиджак и прошел в комнату.

Я быстро вымыла руки, завозилась с тестом, поставила чайник. Через пару минут выглянула в проем двери.

Комната была странной конструкции – в небольшой нише возле окна, глядящего во двор, стояла кровать – ее чуть отгораживал стеллаж с пустыми полками, поставленный поперек. Дальше шел диван с синей обивкой, чуть засаленный по углам, напротив – тумбочка с телевизором. Ближе к прихожей и кухне – круглый старомодный стол и три стула с витыми ножками.

Иван сидел на диване, глядя в свой телефон. Чем-то он мне напоминал нашего Вадима Петровича – наверное, спокойными, аккуратными движениями, в которых читались деревенская неспешность и уверенность. В нем не было суеты. Я оглядела его с макушки до аккуратных серых носков. Первая пара пуговиц рубашки расстегнута – тонкая жилка коротко бьется возле ключицы.

– Иван? – окликаю.

– А?

– У меня тут все немного странно устроено – в кухне только разделочный стол, за которым я работаю, а обеденный в комнате – поможете отнести?

– Конечно, – подскочил он.

Суечусь, открывая по очереди ящики в поисках чашек – не помню, не знаю еще, что где лежит.

– Вы… не торопитесь, – чуть касается моей руки, – все хорошо, мы никуда не…

Это легкое прикосновение, это простое человеческое тепло…

И душа будто выворачивается наизнанку, все напряжение этого вечера враз превращается в густой кисель – я хватаюсь за него, цепляюсь, как за спасательный круг, и начинаю по-бабьи реветь.

– Тише, тише, – пугается он, подхватывает меня сильными руками, в два шага доводит до дивана, усаживает. – Софья, Софья…

А мне все равно – плачу взахлеб, уткнувшись в его теплое плечо,