Кровный омут - Наталия Лирон

Я с удивлением смотрю на стол, который все еще в ржавых разводах, вытираю его влажными салфетками – красные.

– Я т-тоже никогда не в-видела.

Мне хочется неотрывно смотреть на фотографии – кажется, я пытаюсь впитать, выгравировать этот образ на изнанке сознания. Усилием воли усмиряю дрожь – мне нужно время. Немного. Я хочу понять, схожу ли с ума. И… что это вообще такое. И стараюсь вести себя спокойно, чтобы этот Ваня из службы безопасности рассказал мне все, что знает.

– Как вы? – заботливо спрашивает Иван, бросая на меня быстрый настороженный взгляд, и разливает темный янтарь коньяка по бокалам.

– Л-лучше, – я стараюсь глубоко дышать, – рассказывайте.

Теплый запах шоколада, дубовой корки и чего-то терпкого смешивается с лимонной яркостью.

– Держи, – Сергей вкладывает мне в пальцы круглый бокал на короткой ножке. – Давай-давай, надо.

Зубы стучат о стекло, и я делаю большой глоток, чувствуя только запах – не вкус.

– Еще. – Сергей смотрит на меня внимательно.

Глотаю еще.

– Ну как?

– Н-не знаю, – челюсть, кажется, продолжает трястись, я сжимаю зубы.

Иван наливает еще:

– Софья, я сейчас все расскажу, только вам нужно немного прийти в себя. Выпейте еще.

Пью.

Дрожь постепенно сползает вниз отжившей змеиной кожей. Вместо нее рождается злость, которую я не испытывала никогда в жизни.

– Иван, расскажите подробно. Мне правда уже лучше.

Он вглядывается в меня и кивает:

– Как я уже сказал, у мальчика есть свидетельство о рождении, его официальный опекун – Антонина Владимировна Иванищева. Он тоже Иванищев, Евгений Владимирович, проживают они вместе. Он называет Антонину мамой, учится в лицее. И учится, надо сказать, хорошо. Занимается футболом.

– Футболом? – усмехаюсь. – Странно… Жека, наш погибший брат, любил футбол, а мой Кира занимался фигурным катанием и показывал хорошие результаты, – я выдохнула. Казалось, во мне не осталось воздуха. – Я не знаю, что сказать, просто не знаю. Если это Кирилл, то… как?!

– Тех фактов, которые уже есть, хватит на то, чтобы подавать на официальное расследование, хоть, как я уже сказал, эксгумацию провести и не удастся. Я не знаю, что движет вашей сестрой. – Иван открыл папку и выложил на стол еще несколько фотографий: Тоня с короткими кудряшками, почти такими же короткими, как у парня, и с сумкой под мышкой куда-то торопится. Тоня с этим же парнем вместе стоят возле машины, снова Тоня…

Я хотела называть рыжего парнишку Кирой и… не могла.

– Так вот, продолжил Иван, – по факту Антонина Максимовна Решетникова продолжает жить и работать в Новосибирске. Она снимает там квартиру, и соседи даже периодически встречают ее. Работает она юрисконсультом в одной новосибирской небольшой конторе, как выяснилось, удаленно, но совершенно легально, создавая максимальную иллюзию присутствия. Так же Антонина Владимировна Иванищева работает в Петербурге. И тоже удаленно. Живет очень уединенно – ни подруг, ни друзей, все свободное время посвящает ребенку, которого называет сыном.

– Боже, какой-то бред, – провожу руками по лицу, пытаясь встряхнуться, – просто бред. Или сон.

– К сожалению, нет, – Иван смотрит на меня с сочувствием. – Может, вам чаю горячего или кофе?

– Возьми конфету, – Сергей указывает на стол.

– Угу.

– Так вот, – Иван берет большую конфету и кладет передо мной, – она явно делает что-то незаконное и точно об этом знает. Подстраховывается со всех сторон, как юрист. Дальше действовать нужно очень осторожно, потому что если она заметит что-то опасное или подозрительное, то в лучшем случае сбежит куда-нибудь вместе с ребенком – скажем, в Петропавловск-Камчатский или Иркутск, снова сменив фамилию, и найти ее будет намного сложнее. Похоже, она знает многие юридические «ходы и выходы».

– А в худшем случае? – Злость внутри становится более наполненной и яркой.

Иван прямо смотрит на меня:

– В момент опасности человек может запаниковать и убить свою жертву. Конечно, если этот мальчик – жертва, хотя непохоже, но никто не знает наверняка. Пока слишком много неизвестных вводных. Ведь вам же никто не сказал в семье, что Антонина – приемная дочь вашего отца.

– Да.

Мгновенно вспомнилось: я на полу перед дверью, слушаю разговор родителей. Тем душным разваренным маем, после которого мы разъехались: я на сборы, а они с братом – работать в лагерь. И тогда Женька для меня остался навсегда восемнадцатилетним.

Они не знали, что я все слышу, и отец сказал что-то такое, мол, не хочу, чтобы Тоня повторяла твои ошибки или твою судьбу. И про какой-то предел. Чей предел? Какой предел? Тогда я не поняла, о чем это он. Может, отец тогда говорил про то, что мама родила сестру рано и неизвестно от кого?

– Что же делать? – внезапная слабость накатывает душной волной.

– Для начала ДНК-тест. – Он достает из папки небольшой пакет, – Внутри капсула – в ней стерильная палочка. Соберите, пожалуйста, слюну и снова положите в капсулу. Если вы не против, конечно.

Молча делаю все, что он сказал.

– А… – киваю на мальчика на фото, снова не решаясь назвать его Кириллом.

– У него мы уже взяли в школе, под видом стоматологического осмотра, не волнуйтесь. Это безопасно. Результаты будут в течение пары дней. Это самый быстрый.

– И что значит опекун? – усталость тянет вниз. – Нет, я знаю, что значит это слово, но… откуда опекунство?

– Выясняем, – Иван косо поглядывает на Сергея, – важно действовать осторожно, чтобы Антонина ничего не заподозрила, а значит, быстро не получится.

– Н-неужели… – я беру фотографию в руки, – эт-то может быть правдой? – Слезы снова подступают к глазам. Вглядываюсь в снимок – нет, нет, нет. Одергиваю себя. – Вы знаете… н-наверное показалось. Этот мальчик… может быть она просто взяла рыжего мальчишку такого же возраста из детского дома и сделала из него и Жеку и Киру сразу. Не похож, теперь мне кажется, что не похож.

Иван и Сергей растерянно смотрят друг на друга. Сережа кладет руку на плечо:

– Ты не торопись, Сонь, ничего пока не говори. Забери с собой фотографии, рассмотри подробно, а там и тест ДНК будет готов.

Он говорит со мной как с маленькой или сумасшедшей. Уже хочу возмутиться, но… может быть, я и правда сошла с ума?

Я поднимаю на него глаза и снова начинаю плакать, тут же беру салфетки и вытираю… Но на этот раз слезы не красные, а бледно-розовые.

– Сереж, мне страшно.

Мне действительно страшно. Кажется, я потерялась в себе, в собственной боли и надежде. Я очень хочу, чтобы этот мальчик оказался Кириллом. И не хочу. И боюсь.

– Солнечная Соня, – он садится ближе, не стесняясь Ивана, и кладет мою голову