Кровный омут - Наталия Лирон

И эти слезы не кровавые – вода.

Обнимает меня, прижимая к себе:

– Все будет хорошо, все как-нибудь…

Чуть отстраняюсь, глядя на тикающий пульс в вороте рубашки. И темная теплая волна поднимается откуда-то снизу живота к груди, расходясь легкой мятной рябью.

Выдох…

– Ч-что? – Он чуть ежится.

Еще выдох…

Никто не прикасался ко мне последние пять с половиной лет, даже я сама. Просто смотрю на него. В него. В его губы и глаза.

– Софья?

Мне хочется этих губ, глаз, рук, тепла, жара – чего-то земного и настоящего. Не божественного, а человеческого, простого и грешного. Но живого, живого, живого…

Сама тянусь к нему, целую. Он отвечает, поддаваясь моему желанию. Обнимаю плотнее, крепче, мне хочется больше. Дальше… зачем эта рубашка? Стаскиваю с себя кофту, футболку… Ближе, к нему ближе, больше, больнее…

– С-с-софья. – Голос изменяет ему, дыхание рваное. Но все-таки он отстраняется, аккуратно берет меня за обе руки и отводит от себя.

– Иван… – я снова пробую обнять.

– П-погоди, – он все держит меня за руки, мягко, но сильно.

– Пожалуйста… – слово само слетает с языка.

– Нельзя, – еще больше отстраняется он, – н-нельзя.

– Ты женат? – я не замечаю, как перехожу на «ты».

– Нет, – он быстро мотает головой.

– У тебя кто-то есть?

– Нет.

– Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, – он тоже переходит на «ты», – но с клиентами категорически запрещены любые…

– Я не клиент.

– Ты близкий друг Сергея, – кивает он.

– Не клиент.

– Я не могу…

– Ладно, – я сдаюсь. Жар отступает. Свет размывается и бледнеет, становясь почти невидимым. Отпускаю его. – Прости.

Смотрю мимо него – за окном у самой рамы колышется заледеневшая ветка. Ветер гонит ее к окну, до которого она все никак не может дотянуться. Только чуть маячит рядом, попадая в ореол света. Тепло дразнит ее иллюзорной близостью, от чего она покрывается прозрачной ледяной коркой. И весной уже не расцветет.

Иван встает, я тупо оглядываюсь вокруг – футболка. Надеваю. И кофту тоже, хоть мне и жарко. Хорошо хоть, лифчик не сняла.

– Я… – Он не знает, как быть. – Могу тебя оставить одну? Все будет в порядке?

– Конечно. – Мне холодно и стыдно, хочется, чтобы он побыстрее убрался. – Все будет в полном порядке.

Выходим в маленькую прихожую, он молча надевает свои безупречные туфли на свои ноги в безупречных носках и снимает безупречный пиджак с вешалки – весь такой «с иголочки», аж тошно. И правильно, на фига ему спать с сумасшедшей бабой!

Молча тянусь к дверному замку, он делает шаг назад, преграждая мне путь:

– Ты женщина Сергея. Я не могу.

Я даже рот открыла от удивления:

– Да ты что! У него молодая жена только что родила! И у нас с ним ничего нет. Сто лет назад на сборах мы целовались, сидя на берегу, да и все.

– Он любит тебя. – Иван смотрит на меня внимательно.

Усмехаюсь:

– Да… кто тебе…

– Сергей жесткий волевой мужик, но таким, как с тобой, я его никогда и ни с кем не видел – ни с первой женой, ни со второй. Так что я в это лезть точно не буду. В лучшем случае лишусь работы, в худшем – головы. А и то и другое мне пока дороги.

– Э-э… – Я стояла, оглушенная его словами.

Он сам отщелкнул хлипкий старый замок:

– Я позвоню, как будет готов тест, или раньше, если мои ребята нароют что-нибудь еще.

– Хорошо, – я кивнула, – извини… те еще раз, это была случайность.

– Я понимаю, – он ступил за порог, – не стесняйтесь звонить, Софья, – он тоже снова перешел на «вы».

– Да-да, Иван, – я подстроилась, даже не думая ерничать, – спасибо.

Еще шаг, еще один… и дверь закрылась. Собачьей холодной пастью клацнул замок.

Я вернулась в комнату – черное одиночество медленно выбралось из угла и без спроса улеглось на плечи.

Я зажгла везде свет, включила телевизор в комнате и крохотный радиоприемник на кухне. Пошла замешивать следующую порцию теста не на хлеб, на пирожки – нужно было что-то делать.

В монастыре я была самой безотказной послушницей: бралась за любую работу – чем больше, тем лучше! Тогда это спасало. Вот и сейчас мне важно было чем-то занять себя.

«Не думай, – я добавляла муки, – нет, не думай!»

Я знала, что в комнате на столе лежат фотографии. И знала, что рано и ли поздно стану их разглядывать…

На одной фотографии парень смотрел в сторону вполоборота и казался младше своего возраста – Кирилл. Мой Кирилл. А на другой… казался совсем незнакомым мальчишкой. Симпатичным, взрослым и не моим.

«Матерь Божия, заступница…

с горестью сердца обращаюсь к Тебе,

не презри меня в час моей немощи,

Ты, которая всегда заступаешься за нас,

не оставь меня, не предай меня в руки врагов,

не дай мне погибнуть в моих грехах…»

Ночь для меня закончилась – я то молилась, то снова смотрела на фотографии, пытаясь отыскать и одновременно не найти черты моего сына в бледноватом лице рыжего паренька, почему-то живущего с этой непонятной женщиной, которая… является моей сестрой?

К полудню следующего дня я напекла больше сотни пирожков. Часть с квашеной жареной капустой и часть с повидлом. Ничего другого дома не было. В глазах рябило.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную… Господи Иисусе…» – монотонно я повторяла и повторяла молитву, чувствуя, как ломит спину и усталость сгибает меня пополам.

«Как твои дела, Соня?» – пришло СМС от Сергея.

«Все хорошо, жду вестей от Ивана. Как у тебя?» – тут же ответила я, вспомнив, как Иван вчера сказал, что Сергей меня любит.

Я поежилась. Не нужно меня любить. Никому. Не сейчас. Никогда.

«Тоже все хорошо, работаю. Сонька моя такая смешная, маленькая очень. Я уже и забыл, что дети бывают такими крохотными».

«Переназови дочь. Я серьезно, Сереж, это имя приносит несчастье».

«Глупости, все будет хорошо. Пока. Не пропадай».

– Дурак, – вслух ругнулась я, глянув в духовку – последняя партия пирожков почти пропеклась, и делать новые было не из чего – закончилась мука.

Заснула я только часов в семь вечера: присела на диван, чтобы выдохнуть, и тут же отключилась. Проснулась ближе к пяти утра следующего дня от того, что шея затекла в неудобной позе. Я завернулась в плед, упала на подушку и про-дрыхла еще полдня.

Мне хотелось как-то ускорить минуты. Я чувствовала, что утопаю в болоте времени, которое затягивает меня в вязкую воронку безумия. Шесть фотографий – шесть