Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Да. По крайней мере, двое из них точно были актерами. Но это не главное. Главное, на мой взгляд, заключается в том, каким образом они казнили своих жертв и казнили ли их вообще.

Коновалов пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что главное в сыскном деле – найти преступников и довести дело до суда.

– Все остальное – детали. В общем, надо искать соучастников. С чего начнем?

– С труппы? – предположил Малявин.

– Верно. Судя по описанию суда и казни, в этой шайке не два артиста, а все четыре.

– Тогда уж следует начать с красной «Ауди», – буркнул Романов.

– С какой «Ауди»?

– С той, за рулем которой сидели Максимов-младший, когда мы познакомились с ним, и Максимов-старший, когда меня похитили.

– Это была одна и та же машина? Вы ее номер запомнили?

Романов отрицательно покачал головой.

– Нет. Я, признаться, даже внимания на него тогда не обратил.

– Жаль. Ну ничего, разберемся, – сказал Коновалов. – А теперь, господа, прошу всяческих извинений, должен бежать. Мента, как говорится, ноги кормят. Но я не прощаюсь – мы еще подробно обо всем поговорим.

Он вынул из кармана зазвеневший мобильный телефон. Приложил к уху и, помахав на прощанье рукой, быстрым шагом направился к лестнице, ведущей вниз.

* * *

В эту ночь Романов долго не мог уснуть. Ворочаясь с бока на бок, он думал об отце и сыне Максимовых, о том, что заставило их – талантливых людей – стать заурядными преступниками и только ли превращение талантливых людей в заурядных преступников стало причиной их трагического конца. Потом мысли перетекли на Никиту Малявина и на его слова о том, что ему, Романову, угрожает опасность.

«Интересно, чего в этом заявлении больше – реальной оценки сложившейся ситуации или дружеского участия близкого человека? Если вспомнить, что семеро из “списка восьми” скоропостижно скончались, – скорее всего, первое. Но если принять во внимание то, что злоумышленники отпустили меня после того, как сами похитили, – второе».

Вывод, к которому пришел Романов, ему самому показался несколько сомнительным. И тут он понял, что в своих рассуждениях не учитывает самого главного – степени опасности, или, другими словами, какую цель преследуют бандиты и насколько его, Романова, существование мешает ее достижению.

Тяжело вздохнув, Романов повернулся на другой бок. Закрыл глаза и принялся думать над высказыванием Коновалова о том, что, судя по описанию суда и казни, шайка преступников состоит не из двух артистов, а из всех четырех.

«Если это так и шайка действительно состоит из четырех актеров театра, то послезавтра все они должны быть на похоронах Максимовых».

Почувствовав легкое возбуждение, как это с ним обычно бывает при приближении скорой развязки, Романов встал с постели. Поеживаясь от холода, прошелся босиком по полу и сел в кресло перед выключенным телевизором.

«Выходит, что послезавтра у меня появится реальный шанс найти моих судей. И я их, гадов, найду. Во что бы то ни стало. Не знаю как – по взгляду, запаху, голосу, – но найду».

Мысль о том, что двух оставшихся «шутов» он сможет распознать по голосу, при ближайшем рассмотрении показалась не столь уж абсурдной. Он вернулся в постель, укрылся одеялом и принялся вспоминать, кто как разговаривал.

«Человек в маске совы. Голос ничем не примечательный, без характерных особенностей и явных дефектов, привыкший командовать».

Недовольно поморщившись, Романов подумал, что в случае с профессиональными актерами говорить о том, что голос принадлежит определенному типу людей, глупо. А еще глупее искать в нем какие-то дефекты.

«Ладно, пойдем дальше. Человек в маске медведя. Голос глухой, потрескивающий. Скорее всего, принадлежал старику. Да-да, старику. Можно сымитировать рев медведя, но постоянно имитировать голос пожилого человека, когда ты молод и полон телячьего восторга, довольно-таки сложно».

Романов вспомнил, как человек в маске медведя сказал: «Он делал это так смачно, что мне от зависти не терпится приговорить его к какой-нибудь мучительной казни», и пришел к мысли, что интонация, которой были произнесены эти ужасные слова, идентична интонации актера, сыгравшего роль генерала Джона Гордона Макартура в спектакле Агаты Кристи «Десять негритят».

«Итак, одного “шута”, будем считать, я вычислил. Теперь займемся человеком в маске обезьяны. Голос хорошо поставленный, звонкий, насмешливый. Это, несомненно, голос розовощекого – Максимова-младшего, тут даже думать нечего… Эх, блин! Был у меня один искренний почитатель, так и тот на поверку оказался неискренним, а значит, не почитателем… Жалко».

Тяжело вздохнув, Романов принялся вспоминать дальше.

«Человек в костюме палача».

Едва Романов представил себе его вид, его надменную позу с широко расставленными ногами, как в голове бабахнуло дуплетом: «Скальпель!»

В затылке заныло, а горло чуть ниже кадыка стянуло невидимой удавкой.

Романов закашлялся.

Через минуту, восстановив дыхание, сел на кровать. Тяжело дыша, потер ладонью взмокшую грудь и с удивившей самого себя уверенностью решил, что голос палача – высокий и мягкий – без труда узнает из тысячи других.

С этой мыслью он встал и подошел к телефону. Набрал номер Коновалова, терпеливо выслушал лекцию о том, в какое время суток человеку полагается спать, а в какое общаться с друзьями, особенно если друзья провели весь день на ногах, и в двух словах выказал желание отправиться в Мыскино.

Коновалов надолго замолчал. Посопев в трубку, спросил, уверен ли он в том, что это необходимо. Услышав твердое: «Уверен», пообещал подумать и перезвонить.

Коновалов думал до самого отъезда в Мыскино. Утром второго дня он позвонил Романову на мобильный телефон и сказал: если желание пить водку за помин душ его обидчиков не прошло, пусть собирается – через пятнадцать минут он будет ждать его у подъезда в милицейской «десятке».

* * *

Дом, в котором жили Максимовы, мало чем отличался от других домов поселка Мыскино. Большой, в два этажа, длинный и широкий, он вплотную примыкал к дороге, заканчивающейся стеной густого леса. Участок со всех сторон был огорожен невысоким кирпичным забором и плотно засажен со стороны улицы темно-зелеными елями.

– Улица Сосновая, – прочитал Коновалов надпись на табличке фасада дома, рядом с которым стоял автобус и несколько легковых автомобилей. – Кажется, здесь. Приехали.

Выйдя из милицейской «десятки», Романов глубоко вдохнул и выдохнул.

– Чудо, что за воздух!

– Да, – согласился Коновалов, осматриваясь по сторонам. – Хорошо у нас артисты живут, нечего сказать.

– А тихо-то как!

Коновалов прислушался, не донесется ли откуда звук, выдающий скопление нетрезвых людей. Ничего не услышав, высказал предположение о том, что Максимовых, по-видимому, поминают в комнате, выходящей окнами на ту сторону дома.

– Идем!

С этими словами он направился к закрытой калитке.