Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Максимовых поминали в большом зале с высокими окнами, выходящими в сад. В центре комнаты стояли сдвинутые буквой «П» столы, за которыми сидели полсотни людей, знакомых Романову по спектаклям Русского драматического театра.

«Вот эта полная девушка с длинной русой косой – Величкина, она играла Нину Заречную в “Чайке”, – проходя вдоль стола в поисках свободного места, мысленно принялся перечислять он. – Этот молодой человек с веселыми глазами – Константина Треплева там же… Этот старик с крошками на подбородке – судью Уоргрейва в “Десяти негритятах”… Этот нигде не играл – то ли не хотел, то ли не умел – и потому стал художественным руководителем».

Поздоровавшись с Самородовым за руку, Романов прошел дальше.

«Эту дамочку я еще, кажется, не видел, – отметил про себя красивую пышногрудую женщину в черном декольтированном платье. – А вот этого…»

Увидев перед собой ухмыляющегося Никиту Малявина с рюмкой водки в руке, Романов на секунду опешил. Удивленно покачал головой и, попросив подвинуться, сел рядом.

– Друзья! – привлекая к себе внимание, Самородов постучал вилкой по стоявшей перед ним на столе бутылке. – Попрошу минутку внимания!

В комнате стихло.

– Я хочу представить вам вновь прибывших. Это капитан милиции Коновалов Борис Сергеевич…

Приподнявшись, Коновалов лениво помахал рукой из ближнего угла.

– …и мой старинный приятель Василий Романов. Поэт. Прошу любить и жаловать.

Романов встал и поклонился.

– Теперь, когда все познакомились, слово предоставляется Петру Ефимовичу. Прошу вас, Петр Ефимович, скажите теперь вы что-нибудь.

Поблагодарив Самородова, старик с крошками на подбородке вышел из-за стола. Задумчиво пожевал нижнюю губу и тихим голосом стал рассказывать о том, где и при каких обстоятельствах они познакомились с Сашей Максимовым, в каких спектаклях вместе играли и в каких могли бы сыграть…

Петр Ефимович говорил долго. Слушая его, Романову показалось, будто старик за подробностями забыл, о чем хотел сказать, и с какого-то момента стал вспоминать не своего умершего друга с сыном Владимиром, о котором не сказал ни слова, а свою молодость. То, как он заводил жен, детей, друзей, и то, как потом с течением времени терял их, жен – три штуки, друзей – без числа и счета, теперь вот и Сашку Максимова.

Те, кто выступал после Петра Ефимовича, также говорили хорошо и много. Но им верилось меньше. Может потому, что слова их были слишком похожими, и боль в голосах звучала одинаково, и скорбь тех, кто был знаком с почившими по первым шагам на сцене, мало чем отличалась от скорби того, кто пришел в театр недавно.

После выступления актера, игравшего в «Десяти негритятах» доктора Армстронга, Самородов объявил перерыв. Все, кто курил, включая соседку Малявина – женщину в черном декольтированном платье, вышли на улицу, остальные разбились на маленькие группы и завели обычный в таких случаях треп за жизнь.

– Ну и что ты тут делаешь? – разливая водку по рюмкам, спросил Романов.

– Не видишь, работаю, – ответил Малявин. – А ты?

– Ищу поэтического вдохновения у гроба с покойниками. Я тебя серьезно спрашиваю.

– А я тебе серьезно отвечаю. Готовлю передачу об убийстве актеров Максимовых.

Увидев подошедшего к ним Коновалова, Малявин торопливо добавил:

– Надеюсь, Борис Сергеевич, к моменту, когда передача будет готова, вы мне назовете имя преступника.

Коновалов усмехнулся. Поставив перед Малявиным пустую рюмку, показал пальцем на бутылку водки, дескать, не сиди – работай, и спросил, какой преступник ему надобен: шатен? блондин? лысый?

– Телегеничный? Или вам всякий разный подойдет?

– Мне бы кого-нибудь из труппы театра, если можно.

– Почему именно из театра?

– А мы их сегодня во время похорон сняли – скопом и поодиночке. Вы мне его имя на ушко шепнете, я потом все как надо смонтирую и покажу убийцу так, будто мы, телевизионщики, в отличие от бестолковой милиции, еще с похорон знали, кто он.

– Договорились.

Коновалов поднял над столом рюмку с водкой. Посмотрел по сторонам – не слышит ли кто его из рядом сидящих актеров – и предложил выпить за здоровье ныне живущих.

Выпив и закусив, спросил Малявина, для чего он снимал похороны.

– Вам что, Никита Иванович, простите за интимный вопрос, снимать больше некого?

– Почему некого? – обиделся тот. – А впрочем, вы, Борис Сергеевич, как всегда, правы, снимать стало действительно некого, да и, что там говорить, нечего – измельчала ныне криминальная среда. Да… А что касается похорон, то любой телерассказ об убийстве эффектнее всего начинать с показа горя, какое принесла родным и близким гибель главного героя… Я правильно говорю? – Малявин толкнул локтем Романова. – Чего молчишь?

Проглотив последний кусочек пирожка с рыбой, Романов вытер салфеткой губы. Сказал: эффектнее не значит эффективнее, а тем более лучше.

– Впрочем, – тут же добавил он, – могу и ошибиться – в рассказах об убийствах я не мастак.

– Ну да, – усмехнулся Малявин. – Ты у нас мастак по сказкам с хеппи-эндом. Все, значит, вокруг померли, и только наш Василий-молодец после того, как его казнили, один во всем царстве остался жить-поживать да добра наживать.

Романов застыл с салфеткой в руке.

– Не понял, – положил ее на стол. – Ты это что? Хочешь сказать: я все выдумал?

– Не знаю. Но если в рассказах о смерти ты, по твоим собственным словам, не являешься мастаком, то по закону диалектики должен являться мастаком в каких-то других жанрах. – Малявин повернулся к Коновалову. – Не так ли?

Испугавшись того, что за диспутом о жанрах, не дай бог, последует ссора с дракой, как это часто случается с находящимися в нетрезвом состоянии творческими людьми, Коновалов сказал решительное: нет.

– Во-первых, Василий Сергеевич, насколько я знаю, никогда не врет. А во-вторых, шесть дней назад, когда его похитили, в театре давали Островского «Бедность не порок» – единственный спектакль в репертуаре театра, в котором оба Максимовых – и старший, и младший – участия не принимали… Догадываетесь, о чем я?

Романов догадался. Всплеснув руками, он воскликнул: «Так вы все-таки проверяли мои слова!» и под довольное хихиканье Малявина укоризненно покачал головой.

– Ай-яй-яй, Борис Сергеевич, как вам не стыдно, а еще друг называетесь! Скажите, а вы вообще хоть кому-нибудь верите? Ну, там, жене, например, или экстрасенсам?

– Жене?! – выпучил глаза Коновалов. – Да вы что, батенька? Бог с вами. Конечно, нет! Если б верил, представляю, что б с ней сейчас стало. Нет-нет, у меня с этим строго.

В комнату шумной толпой ввалились курильщики. Посмотрев на приближающуюся к ним на волнах табачного дыма пышногрудую красавицу в черном декольтированном платье, Коновалов предложил Малявину поменяться местами. Получив категорический отказ, встал и