Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Прошу вас, – сказал он, демонстративно смахивая с сиденья несуществующие пылинки. – Присаживайтесь, пожалуйста. Держал, так сказать, специально для вас. Никого даже близко не подпускал.

Бросив на него быстрый взгляд из-под ресниц, та в благодарность за внимание вежливо склонила голову.

– Вы очень любезны, капитан.

– Так! Все рассаживаемся по своим местам! – раздался голос Самородова. – Быстро, быстро, не задерживаемся!.. Взяли рюмки, наполнили их. Борис Сергеевич! Величкина! Ну, давайте, садитесь уже, хватит ходить! Величкина, я кому говорю, сядь! Дай мужчинам поухаживать за собой! Рюмку свою, говорю, дай им! Вот так, молодец… Еще раз повторяю: сегодня всем можно пить. Всем, Мишуков, это значит, всем, кроме тебя!

Мишуков – молодой человек с веселыми глазами, игравший Константина Треплева в «Чайке», – что-то сказал в ответ, и в комнате раздался первый смех.

– Ладно, Мишукову, так и быть, тоже налейте, он завтра в спектакле не занят… Налили?

Раздалось нестройное: налили.

– Вот и хорошо.

Самородов опустил глаза. Посмотрел на рюмку в руке, повертел, как будто искал и не мог найти на ее поверхности тезисы заготовленной речи, и, выдержав мхатовскую паузу, сказал:

– Мне бы тоже хотелось произнести несколько добрых слов… Можно?

– Да, да! – ответили ему. – Конечно, Игорь Дмитриевич! Говорите!

– Спасибо. Ну так вот…

Свою недлинную речь Самородов начал с того, что рассказал, кем ему приходились Александр Федорович с Владимиром Александровичем, как долго они дружили и что их сдружило. Вспомнил смешные случаи из жизни, отдал должное чувству юмора покойных и в заключение призвал всех присутствующих никогда не забывать этих великих актеров, настоящих мужчин и просто людей с большой буквы.

Договорив последнюю фразу, он снова повертел рюмку в руке.

– Ну вот, – вздохнул он. – Собственно, это все, что мне хотелось сказать…

Не успел он закончить фразу, как Мишуков выкрикнул:

– Вот и все, что хотелось сказать, произнес. Но останется этот пустующий плес, и щемящая нежность прозрачных осин, да один припоздавший курлычущий клин…

Поймав на себе укоризненные взгляды окружающих, он осекся. Виновато улыбнулся и, опустив голову, тихо добавил:

– Николай Грахов. Посвящение Ланцбергу. Два – два.

В комнате снова раздались смешки.

Теперь они раздавались постоянно. Стало ясно: официальная, траурная часть на этом закончилась и началась неофициальная, во время которой о поводе, заставившем полсотни человек собраться в одном месте, напоминала лишь специфическая закуска на столах.

– Мишуков! – усмехнулся Самородов. – Во-первых, счет не два – два, как ты изволил выразиться, а три – два в мою пользу, так что не перевирай, я все помню. А во-вторых, не мог бы ты дать высказаться своему начальству. Оно, знаешь, иногда это ценит.

– Извините, Игорь Дмитриевич, – стараясь не рассмеяться, Мишуков еще ниже опустил голову. – Я больше не буду.

Романов наклонился к женщине в черном платье. Показал глазами на Самородова и заглянул из какого-то мальчишеского озорства за вырез ее платья.

– Что это сейчас было, не подскажете?

– Ничего особенного, – ответила та, поправив локон за ухом. – Игорь Дмитриевич и его любимчик Пашка Мишуков недавно поспорили насчет того, кто знает больше стихов. Поскольку каждый из них может цитировать до бесконечности, договорились, что победит тот, кто сумеет пять раз строчкой из какого-нибудь стихотворения продолжить любую услышанную фразу.

– То есть, – уточнил Малявин, – «Вот и все, что хотелось сказать» – слова, которыми закончил свой траурный панегирик Самородов, – являются еще и началом стихотворения Николая Грахова. Так?

– Да. Только им, насколько я поняла, не важно, начало это или середина. Им вообще без разницы, откуда начинать цитировать.

Стараясь не глядеть туда, куда хотелось глянуть еще разок, Романов вежливо поблагодарил женщину в платье с декольте за обстоятельный ответ.

После Самородова выступала актриса, сыгравшая мисс Брент в спектакле «Десять негритят». Потом какой-то пьяный юноша с жидкими усиками – то ли актер, то ли сын актера. Потом возникла долгая пауза, во время которой было видно, что только Петр Ефимович, судя по горестному лицу, искренне скорбел по убитым.

Потом пару слов – сухих и нескладных, как она сама, выдавила из себя бывшая жена Владимира Максимова – женщина в черном платке, и выступления на этом закончились. Окончательно забыв о том, куда и зачем пришли, люди стали шуметь, шутить, смеяться…

Ровно в четыре часа Самородов встал со своего места. Постучав вилкой по бутылке, сказал: кто хочет, может возвращаться в город на автобусе, который отправляется через полчаса, кто не хочет или не в состоянии этого сделать, с позволения новой хозяйки дома – тут он учтиво поклонился сухой нескладной женщине в черном платке – может остаться заночевать.

– А вы сами, Игорь Дмитриевич, остаетесь? – громко спросила Величкина, актриса, сыгравшая Нину Заречную в «Чайке».

Услышав, что остается, от радости захлопала в ладоши.

– Тогда я тоже остаюсь, – во всеуслышание заявила она.

– И я! – донеслось из дальнего угла.

– И я!

– И я!

– И я!

У Коновалова зазвонил мобильный телефон. Он встал и, затыкая одно ухо ладонью, вышел из зала.

Малявин, к этому моменту изрядно захмелевший, поправил воротник пиджака и обратился к даме в черном платье с вопросом о ее состоянии.

– Что вы имеете в виду? – кокетливо улыбнулась та.

Малявин задумался. Спросить, в состоянии ли она ехать в город, показалось ему не очень вежливым, а хочет ли она остаться с ним – не слишком приличным.

Немного подумал и спросил, в состоянии ли она продолжить вечер.

– Вы, Никита Иванович, хотите мне что-то предложить?

Увидев, что вопрос застал Малявина врасплох, дама в черном платье рассмеялась:

– Не пугайтесь. Я еще сама не знаю, стоит ли мне здесь оставаться. Право провести ночь с Игорем Дмитриевичем не так-то легко заполучить.

– Простите? Что вы, Леночка, сказали?

– Я сказала, что коттедж Максимовых, несмотря на его размеры, вряд ли вместит всех желающих. Видите, сколько нас?

– Нет, вы что-то сказали про…

– Про то, что право провести ночь с Игорем Дмитриевичем не так-то легко добиться? Вы меня поняли слишком буквально, хотя… Да нет, конечно, не в этом дело. Просто слишком много желающих приватизировать худрука будет этой ночью, которую он к тому же проведет, как обычно, в наставлении молодых и ленивых. А это такая скука!

– То есть, – решил уточнить Малявин, – если б у вас был шанс пробиться в первые ряды охотниц до наставлений мэтра, вы бы остались?

Леночка ударила Малявина свернутой салфеткой по носу.

– Не будьте таким злюкой, Никита Иванович, – улыбнулась она. – Это вам не к лицу.

Извинившись перед Леночкой, Романов попросил разрешения задать один вопрос.

– Слушаю вас, Василий Сергеевич, – ответила та.

– Я хотел поинтересоваться