Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Конечно-конечно.

– И не собиралась, как некоторые, клянчить роли. Я просто хотела показать ему, что в труппе есть актриса, на которую приятно посмотреть из зрительного зала. Только и всего.

– Да на тебя, в общем-то, и не из зрительного зала тоже приятно посмотреть, – раздался мужской голос. – Только этого, знаешь ли, не всегда достаточно…

Услышав его, Романов замер. Прозвучавший в отрыве от произнесших их губ, он живо напомнил картину из недавнего прошлого: белый потолок без единой трещинки на штукатурке, мятый половик под головой, ножки стульев у лица…

– Но вы, Игорь Дмитриевич, никогда не замечали, как на меня смотрят другие люди!

– Это не так, Лена. Все, что надо, я всегда замечаю.

– Ну, тогда не знаю…

– А чем вызван твой интерес к капитану милиции? – спросила другая актриса.

Романов Леночку не видел, но ему показалось, будто в этот момент она раздосадованно всплеснула руками.

– Да что же это такое, в самом деле! – воскликнула она. – Ну, с чего вы взяли, что у меня есть какой-то интерес к Борису Сергеевичу? Нет у меня к нему никакого интереса! Честное слово!.. Ну, разве что просто иногда приятно побыть рядом с настоящим мужчиной. Вот и все.

– А мы, значит, не настоящие? – усмехнулся сидящий рядом с Малявиным юноша с жидкими усиками. – Ну-ну.

Романов тотчас представил субтильную фигуру этого юноши, себя, завязавшего с силовыми упражнениями сразу после получения в университете последнего зачета по физкультуре, потом Коновалова с его борцовскими плечами и вынужден был признать: прижиматься к мужчинам вроде Коновалова женщинам, должно быть, гораздо приятнее, чем к нему.

Не дождавшись от Леночки ответа, юноша добавил:

– Что ж, спасибо за то, что открыла нам глаза на нас. Мы это учтем.

– Ну ладно, все, хватит! – раздался голос Самородова. – Если вопросов к ней больше нет, давайте играть дальше.

Леночка нащупала коробок на столе. Вынула спичку и зажгла ее.

На двух дрожащих пальцах огонек переплыл к лицу Петра Ефимовича, от лица Петра Ефимовича к лицу Сучилина, от лица Сучилина к лицу Величкиной. Величкина подержала его перед собой несколько секунд, наблюдая за тем, как он постепенно угасает, и осторожно, боясь уронить, передала Романову.

Огонек тут же погас.

Романов сказал, что так играть нечестно.

– Почему нечестно? – удивилась Величкина. – Мы так часто поступаем.

Поняв, что спорить бесполезно, Романов махнул рукой, чего никто не заметил, и предложил задавать вопросы:

– Итак, что вы хотели от меня узнать? Спрашивайте.

– Мы хотели узнать, – сказала Величкина, – действительно ли вы тот самый поэт Романов, который получил приз «Большая затычка»?

В комнате раздался сдержанный, но достаточно дружный для того, чтобы ввести Романова в краску, смех.

– Это все, что вас интересует? – сухо спросил он.

– Нет. Еще нас интересует: почему все, кому присудили призы, умерли, а вы живы?

Романов с готовностью извинился. Сказал, что он не специально – так получилось.

– Поймите нас правильно, – раздался старческий голос с другого края стола, – мы не против того, чтобы вы жили, мы просто не понимаем причинно-следственную связь.

– А как вы считаете? – раздался голос с того места, где сидел актер, сыгравший роль Блора в «Десяти негритятах». – Их всех покарал Господь или они умерли своей смертью?

Романов сказал, что, по его мнению, все люди из «списка восьми», кроме него самого, были сознательно убиты другими людьми.

– А вот врачи говорят обратное!

– И тем не менее это, поверьте мне, так.

– А правду про вас пишут, что вы занимаетесь частными расследованиями? – спросил сидевший рядом с Величкиной Сучилин.

– Ну как вам сказать… – замялся Романов. – Специально такими вещами я, конечно, не занимаюсь, но иногда да… приходится напрячь умишко. Хотя чаще всего это происходит помимо моей воли.

– А к нам с какой целью пришли? Найти убийц Максимовых?

– И за этим тоже.

– Ну и как, нашли?

Романов решил, что не покривит душой, если скажет: нет.

– Нет, – сказал он. – Не нашел.

– Но хоть кого-то из нас вы подозреваете?

– Кого-то я, возможно, и подозреваю, но говорить об этом не хочу.

– Почему?

– Потому что это только подозрение. Ничего больше.

– Так мы и просим вас поделиться своими подозрениями. И ничем другим.

– Послушайте, – раздался старческий голос с другого края стола. – Если вы ошибетесь, никто из нас не обидится – это же мы вынуждаем вас высказать свое, возможно даже ошибочное, мнение. А если угадаете, продемонстрируете всем нам свою прозорливость… Вам ведь этого хочется. Не так ли?

– Василий Сергеевич! – раздался жалобный голос Леночки. – Петр Ефимович прав. Ну, скажите нам! Пожалуйста! Кто убил Максимовых?

Романов хотел ей посоветовать обратиться с этим вопросом к тому, к кому весь вечер прижималась, – пусть он, если может, демонстрирует свою прозорливость – ему за это государство деньги платит. Потом подумал, что скрывать ему, собственно, нечего, и сказал: хорошо.

– В убийстве Максимовых и ряде других преступлений я подозреваю Павла Мишукова и Игоря Самородова.

В комнате воцарилась тишина. Романов подумал, что сейчас разразится буря негодования и ему, вероятно, придется выслушать о себе много интересного, но бури не последовало. Прошло десять секунд, пятнадцать, двадцать, как вдруг… С того места, где сидели молодые актрисы, раздался еле слышный смешок. За ним второй – более громкий, потом третий, четвертый и наконец все, включая рядом сидящего Никиту Малявина, залились безудержным смехом.

Не успел Романов осознать, что произошло, как все пространство комнаты от пола до потолка наполнилось всхлипами, хрипами, рыданьем и стонами сидящих за столом людей.

Не желая этого слушать, он хотел встать и выйти вон. Но не выдержал и со всей злости двинул сидящего рядом Малявина локтем в бок.

– Ты-то, придурок, чего ржешь, как мерин?!

Малявин в ответ обнял его двумя руками за шею. Положил лоб на плечо и засмеялся громче прежнего.

Приступ смеха продолжался несколько минут. Первым, кто смог членораздельно объяснить его причину, был Петр Ефимович. Давясь от распиравшего горло хохота, он сказал, что ничего смешнее в своей жизни не слышал.

– Ну, вы, братец мой, учудили… Пашка-оболтус… Игорь Дмитриевич… Убийцы… Надо же!

Когда все успокоились, откашлялись, отсморкались, слово взял Мишуков. Представился для того, чтобы все поняли, кто говорит, и сказал хриплым запыхавшимся голосом:

– Теперь понятно, почему вы весь день интересовались мной. А я-то все никак не мог взять в толк, чего это вдруг милиция ко мне неровно задышала. А оно вон, оказывается, что… Только вы, господин Романов, ошиблись… Меня позавчера в театре не было, не говоря уж обо всем остальном…